Игрушка для негодяя (СИ)

Опять скажет какую-нибудь глупость, которая меня кольнет в самое сердце.

— Любишь папу? — едва слышно спрашивает Настя.

Я киваю и прячу лицо в ладонях, вновь сотрясаясь в плаче.

— Я тоже беременной постоянно рыдала, — Анюта качает головой, — как вспомню, так вздрогну.

— Я тебе не верю, — Настя поднимает на нее лицо и поглаживает меня по спине, — ты не похожа на человека, который умеет плакать.

— Вот тогда я и выплакала все слезы, — Анюта скрещивает руки на груди и облокачивается о стену, — после родов ни одной слезинки так и не вышло из меня.

— Я устала, — жалобно всхлипывая, встаю. — Отпустите меня домой, пожалуйста. Мне еще к встрече с Родионом подготовиться. Хотя бы морально и в одиночестве.

Я очень несчастная, и никто со мной не спорит, ведь все прекрасно понимают, что беседы с Родионом всегда сложные и с непредсказуемым результатом.

Через сорок минут я уже стою под душем, осторожно ощупывая шею и мне больше не жаль Сергея. До меня, наконец, дошло, что он покусился не только на мою жизнь, но и на моего ребенка, а если мне себя не жаль, то за свое будущее чадо я сама бы ему голову свернула голыми руками.

После стакана воды и зеленого яблока я опять чувствую необходимость в отдыхе. Меня прямо тянет к дивану, и отказываюсь сопротивляться этому зову. Взбиваю подушку и в полотенце с мокрой головой ложусь. Пять минуточек, и…

И просыпаюсь я в темноте и вскрикиваю, потому что рядом кто-то сидит. С учащенным сердцебиением прижимаю руки ко рту и смотрю на черный силуэт, который хрипло шепчет голосом Родиона.

— Это я.

— Ты меня напугал…

— Я уже понял.

— Господи, — выдыхаю я и натягиваю на голую грудь полотенце, — я с тобой поседею.

— Определенно поседеешь, Яна, — усмехается в темноте Родион, — и морщинами покроешься. Нас ждет совместная старость.

— И какая она будет?

Молча глядит в окно на молодую луну, и я терпеливо жду его ответа, хотя я хочу вцепиться в его бороду и обвинить его в том, что он бессердечный мерзавец, раз не может солгать беременной женщине и сказать, что старость у нас будет всем на зависть: теплая, уютная и длинная.

— Я признавался в любви лишь одной женщине, — Родион продолжает пялится в окно. — И когда эта женщина умерла на моих руках, я пожелал больше не знать этого чувства. Слишком больно, страшно, Яна. Для меня любовь — это не розовые единороги, сердечки и радость, это постоянный страх за близкого человека и это моя уязвимость. Я о Насте думал, думаю и буду думать каждую секунду, и теперь в мои мысли и тревоги влезла и ты…

Последняя фраза прозвучала с обидой и легкой злостью, которая меня кусает в сердце недовольством, но я медленно выдыхаю гнев, который сейчас очень не к стати. Может, я помолчу и мне, наконец, признаются в любви.