Император Пограничья 1

А потом накатило то самое чувство — гнетущая пустота, высасывающая саму жизнь. Апатия и безнадёжность навалились свинцовым грузом. Каждое движение давалось с трудом. Так проявляют себя Алчущие, и единственные лекарства от подобного — стальная воля и строгая дисциплина. Именно они позволяют мчаться навстречу угрозе, а не прочь от неё.

По поведению моих спутников было видно, что где-то на краю их сознания билась единственная мысль — развернуться и бежать без оглядки. И если стражники сознательно выбрали мужское ремесло, напрямую связанное с риском, то престарелый Захар был обычным слугой. Его долг заключался лишь в заботе о господском быте, а не в противостоянии чудовищам. Честь воина не обязывала его держать строй перед лицом смертельной опасности. И я бы не разочаровался в нём, прояви он малодушие.

И всё же он оставался на козлах, хоть руки его и дрожали на поводьях, как от лихорадки.

Такая преданность достойна уважения, поэтому я положил ладонь на его плечо и произнёс:

— Не бойся. С тобой ничего не случится. Я не позволю.

Старик едва уловимо дёрнулся и, чуть развернув лицо ко мне, зачастил:

— Боярин, что ж вы такое говорите⁈ Это же мне надо вас опекать. О вашей жизни радеть. Прошу, не лезьте на рожон, позвольте солдатам сделать своё дело. Иначе если с вами что-то случится, Игнатий Михайлович с меня три шкуры спустит. Да что там, я сам себя не прощу!

Криво ухмыльнувшись, такая забота умиляла, я ответил:

— Вспомни, как я жил раньше, Захар. И к чему это привело? К петле на шее. Не хочу туда возвращаться, а значит, придётся меняться. Придётся стать другим человеком. Здесь, в этих опасных землях, больше не получится отсиживаться у отца за пазухой. Поверь, я справлюсь с подобной нечистью. Просто держи лошадей под контролем и не мешай мне делать то, что нужно.

Старик удивлённо посмотрел на меня и прошептал:

— Что же с вами случилось там, Прохор Игнатьевич?.. Словно подменили вас… И повадки иные, и голос властный, и взгляд… Прежде и мухи не обидели бы, а тут… — Захар запнулся, подбирая слова. — Будто воин бывалый говорит, а не барчук изнеженный. Простите за прямоту, старого дурака, — торопливо добавил он.

Слуга был прав — человек, которого он знал, погиб на эшафоте. Теперь в этом теле жил совсем другой.

— Когда почти умираешь, начинаешь смотреть на вещи иначе, — использовал я уже привычное объяснение.

Апатия и безнадёжность, давившие на плечи никуда не делись. Однако хуже всего было ощущение чужого взгляда — холодного, голодного, нечеловеческого. Словно сама смерть следила из темноты, выжидая момент для броска.

Отряд на всём скаку вылетел из-за поворота дороги, и в тот же миг до нас донёсся новый истошный крик.

Захар хлестнул вожжами, придавая ускорение и без того несущимся галопом лошадям.