История Мадлен (СИ)

Что там, в своем мире, я была никто, просто нищая училка, так и здесь, в новой жизни, во Франции, я – никто…

— Колетт, будь добра… Мне нужно умыться и, хорошо бы – расческу. Поможешь?

— Сейчас, мамзель.

Умывшись чуть теплой водой из кувшина, я попробовала расчесать волосы. Клок на затылке, все же, пришлось вырезать, но остальные колтуны я медленно и методично разобрала. Очень больно было расчесывать именно левую сторону – оттуда пришел удар. Но я справилась.

Старое ветхое кресло у окна показалось мне довольно удобным. Найдя в шкафу еще и шаль, когда-то яркую, а сейчас – просто вылинявшую, зато очень теплую, я уселась в кресло и вздохнула. Здесь я смогу разговаривать с сестрой или кузиной будучи не так беспомощна, как в кровати. Надо бы, заодно выяснить степень нашего родства."

"Бодро простучали каблучки Бернардеты и она впорхнула в комнату, не особо скрывая счастливую улыбку на лице. Роскошное траурное платье невозможно сшить за два дня, но девица была одета с иголочки! Натуральный черный шелк, отделанный тончайшими лиловыми кружевами, черные митенки и черные агатовые украшения — этакий полу-траур. Настоящий траур этого времени – черная креповая ткань, никаких украшений и кружев. Это я точно помню.

Вообще, стоит, конечно, уточнить, в каком я веке. Но во времена моей театральной работы мы ставили пьесу о годах, предшествующих Великой Французской революции. И костюмы того времени я изучала долго и тщательно. Лучше, пожалуй, я знаю только историю Викторианской моды. То, что я видела из одежды на Елисейских полях – однозначно, период Марии Антуанетты. А это значит, что девица нарушает правила приличия. Но, тут уж сама дура виновата. Франция, конечно, не столь консервативна, как Англия, но и такой туалет может вызвать море сплетен и проблем. Первый траур – только черное! И это – незыблемое правило. Потом, через полгода-год, можно допустить кружева и лиловы цвет, не раньше.

— Встала?! Отлично! Тетушка померла, слышала? Так вот, через два дня придет нотариус. Ты тоже должна присутствовать при чтении завещания. Мне бы не хотелось переносить это из-за тебя!

— Не хочешь переносить – прикажи слугам нормально кормить меня и сменить бельё.

Я сама не ожидала от себя, что я смогу чего-то потребовать! Возможно, во мне просто накопилась критическая масса раздражения на жизнь и на себя! Почему, ну почему я всегда уступаю наглости, злости, моральному уродству?! Неужели я такая размазня, что и в этой, второй жизни, мной будут помыкать и пользоваться все, кто только захочет?!

Бернардет задохнулась от возмущения:

— А ты сама?! Ты что, не можешь спуститься на кухню и поесть?!

— Я не поняла, это тебе ведь нужно, чтобы я присутствовала? Значит, ты и подсуетись! А мне, дорогуша, и так все нормально.