Личные мотивы

Они у меня наверху, в спальне.

Он поднялся и направился в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.

— Что ты молчишь, как колода? — зашипела на мужа Ангелина Михайловна. — Спасибо, что хоть в последний момент нашел, что сказать. Я тут кручусь, как уж на сковородке, выворачиваюсь, придумываю на ходу, импровизирую, а ты картинки разглядываешь и совсем мне не помогаешь. Мне что, одной все это нужно? Давай, включайся.

— Мне это не нравится, — высокомерно заявил Вилен Викторович. — Я не клоун в цирке, чтобы импровизировать на ходу и участвовать в дурацких спектаклях.

Перепалку пришлось прекратить — вернулся Борис, держа в руках две фотографии, одна из них была в застекленной рамке. Сорокины долго и внимательно рассматривали красивое лицо молодой женщины с ярким, даже вызывающим макияжем, в ярко-фиолетовом платье из тонкого трикотажа и с крупными пластмассовыми немыслимого розового цвета серьгами-кольцами в ушах. На втором снимке, том, что был без рамки, та же самая женщина была накрашена куда скромнее, но бижутерии на ней было, пожалуй, многовато.

— Забавно, — пробормотала Ангелина Михайловна, — я уже забыла, что была такая мода на пластмассовую бижутерию и фиолетовые тени для век.

Это ведь было очень давно, да, Сашенька? Где-то середина восьмидесятых, если память меня не подводит.

— Не подводит, — скупо кивнул Борис. — Эта фотография сделана в восемьдесят пятом году.

— Такой покой исходит от снимка, — покачал головой Вилен Викторович, — ни за что не скажешь, что человека ждет смерть в молодом возрасте. А говорят, что люди предчувствуют свой конец и это особенно ярко проявляется именно в фотографиях.

А что-нибудь еще осталось от вашей мамы? Какие-нибудь вещи, письма, мелочи?

— Больше ничего. Если ваше любопытство удовлетворено, то я, с вашего позволения, вернусь к работе, мой перерыв закончился.

Их так явно выставляли за дверь, что не заметить этого было просто невозможно. Сорокины поблагодарили художника за возможность ознакомиться с работами, за гостеприимство и за чай с ватрушками и отправились на железнодорожную платформу, до которой идти было минут двадцать.

— Не могу сказать, что этот Саша или Борис хорошо воспитан, — брюзжал по дороге Сорокин.

 — Бука какой-то, слова из него не вытянешь. И опять мы ничего не узнали.

— Ну почему же, — возразила Ангелина Михайловна, — мы с тобой узнали, что от его матери ничего не осталось, кроме фотографий. Значит, того, что нужно Максиму, у Бориса нет. Этого просто не существует.

Вилен Викторович остановился и с изумлением воззрился на супругу.

— Ты что, поверила ему? Вот он сказал, что, кроме фотографий, ничего нет, и ты считаешь это чистой правдой? Я не узнаю тебя, Геля.