К востоку от Эдема

Ли разлил по чашкам зеленый чай, обжигающе горячий. Поморщился, когда Адам всыпал в свою чашку две ложечки сахара.

Размешав, понаблюдав, как кристаллики сахара тают кружась, Адам сказал:

— Я был у нее.

— Так я и думал, — сказал Ли. — Я даже удивлялся, как это живой человек может ждать столько месяцев.

— Возможно, я не был живым человеком.

— Мне и это приходило на ум. Ну, и что она?

— Не могу понять, — медленно проговорил Адам. — Не могу поверить, что такие бывают на свете.

— У вас, у западных людей, нет в обиходе злых духов и демонов — вот вам и нечем объяснить подобное.

— Нет, выпил раньше и пил во время встречи. Для храбрости.

— А вид у вас теперь хороший.

— Да, теперь мне хорошо, — сказал Адам. — Об этом и хочу поговорить. — Он помолчал, произнес печально: — Будь это год назад, я бы к Сэму Гамильтону поспешил.

— Быть может, он какой-то своей частицей остался в нас обоих, — сказал Ли. — Быть может, в этом и состоит бессмертие.

— Я словно бы очнулся от глухого сна, — сказал Адам. — Глаза как-то странно прояснели. С души спала тяжесть.

— Вы даже заговорили языком Сэмюэла, — сказал Ли.

Адам выпил чашечку темного питья, облизнул губы.

— Освободился я, — сказал он. — И должен поделиться этой радостью. Теперь смогу быть отцом моим мальчикам. Даже, возможно, с женщиной сведу знакомство. Ты меня понимаешь?

— Да, понимаю. Вижу это в ваших глазах, во всей осанке. Этого о себе не выдумаешь. Вы полюбите сыновей, мне кажется.

— По крайней мере, перестану быть чурбаном. Налей мне в чашечку. И чаю тоже налей.

Ли налил, отпил из своей чашки.

— Не пойму, как это ты не обжигаешься таким горячим.

Ли чуть заметно улыбнулся. Вглядевшись в него, Адам осознал, что Ли уже немолод. Кожа на скулах у Ли обтянуто блестит, словно покрытая глазурью. Края век воспаленно краснеют.

Улыбаясь, точно вспоминая что-то, Ли глядел на чашечку в руке, тонкостенную, как раковина.

— Раз вы освободились, то, может, и меня освободите.

— О чем ты это, Ли?

— Может, отпустите меня.

— Ну конечно, ты волен уйти. Тебе нехорошо здесь? Ты несчастлив?

— Вряд ли я когда-нибудь испытывал то, что у вас называется счастьем. Мы стремимся к покою, а его верней назвать отсутствием несчастья.

— Можешь и так назвать, — сказал Адам. — И ты непокоен здесь?

— Мне думается, всякий будет непокоен, если есть у него неисполненные желания.

— Какие ж у тебя желания?

— Одно желание уже не исполнить — поздно. Я хотел иметь жену и детей. Хотелось передать им пустяки, именуемые родительской мудростью — навязать ее моим беззащитным детям.

— Ты еще не стар.

— Да, в физическом смысле еще могу стать отцом. Но есть другая препона. Слишком подружился я с тихой настольной лампой.