Малыш для биг-босса

Бешенство у меня в крови, а когда адреналин зашкаливает, я могу натворить делов, как сегодня…

Старый врач заходит в спальню. Сразу же лицезрит картину маслом.

– Так, Баграт. Ты же трезвенник, – выдает Петр Григорьевич и ставит свой ридикюль на стол. Подходит ко мне, смотрит с высоты своего роста и кустистые белые брови сходятся на переносице. Не одобряет мой вид.

– Где размозжил бровь, Умар? Опять в подпольных боях участвуешь? Я думал, ты завязал. Скажи Валиду, что вы вроде взрослые пацаны…

– Док, хорош базарить, – обрубаю резко, – не мне помощь нужна.

Мужчина в удивлении поднимает брови.

Спальня у меня такая, что на зоны поделена, и врач, ясное дело, в сторону моего тра…дрома не смотрел, нашел меня в кресле, вот и подошел.

Я голый, в одних уже сохнущих штанах, морда разбита, понятно, что Кириллов подумал о том, что опять с Байсаровым в разгон ушли.

– Девушку осмотри, Айболит, – выдаю как на духу и осушаю бокал.

– Какую девушку, Умаров? – не понимает старый друг.

Он спец по моим травмам, частенько нас в молодости после кулачных ринговых рубилов вытаскивал, а потом я завязал.

Нашел выход тестостерону в ином русле.

Бизнес. Сфера больших бабок, больших интересов. Есть где пыл спускать.

А бабы… это не про меня.

Было лишь одно исключение. Давно. И вот сейчас дежавю. Это исключение вновь в моей постели.

Долго со старым другом в гляделки не играем, я поднимаю бокал и указываю им в сторону постели, где на черной шелковой подушке белым пятном отличается личико моей Надежды…

Врач резко разворачивается на пятках и смотрит в указанную сторону, а я вижу, как у него спина каменеет, заметно даже под белоснежной рубашкой.

Док у нас всегда с иголочки одет, ты его хоть в ночь поднимай и зови на край света раны зашивать, Айболит всегда при параде.

Резко идет в сторону Нади, застывает возле моей постели.

Никто здесь не спал. И вот…

Опять. Она.

– Так. Что было? Вкратце только, – командует военный врач.

Цокаю языком, а перед глазами желанная женщина, голая на капоте машины, так отчаянно желающая близости и сопротивляющаяся ей…

Зверь проснулся. Не обращал внимания на грязь и дождь. Хотелось дорваться до заветного тела. Хотелось прочувствовать, что та, которая стала кошмаром и наваждением, жива, что дышит, стонет и кончает от моих ласк…

Ухмыляюсь.

Умар, ты тронулся, какие ласки. Ты был зверем, им и остался. Оголтелым, раненым…

Перетрухал. Сильно. Стоило увидеть Надю за рулем, как летит от меня прочь. Мне показалось, что впервые в жизни я зассал. Сильно. Отчаянно. Потому что что-то щелкнуло.

Я испугался за нее.

За то, что не успею…

– Ну как сказать, Петр Григорьевич, – делаю паузу, – все было…

Врач бросает на меня косой взгляд.

– Умаров… – выдает тихо.