Казак в Раю

– Куда прикажете вас доставить, о мой великий господин? – елейным голоском поинтересовался негостеприимный отшельник. Надо признать, слово он сдержал. Хотя мог бы сдержать его и покомфортнее, но…

Глава тридцать шестая"

"О том, что строки: «И дым отечества нам сладок и приятен…» написал не тот, кто, вернувшись, застал своё отечество в дыму и разрухе…Вихрь, подхвативший всю троицу, возник из ниоткуда, повинуясь еле заметному движению рук длиннобородого старца. По сей день неизвестно, какими даосскими технологиями он владел (и даосскими ли?!), но едва Миллавеллор вызвал в памяти образ дорогого каждому истинно эльфийскому сердцу Арддурхоума, как ребят перевернуло вниз головой, закрутило и в неэстетической позе понесло в голубую даль. Сказать «спасибо» они не успели да и вряд ли теперь собирались…

Остроухий философ, истошно вопя, летел первым, хотя орал скорее даже от переполнявшего его счастья. Ещё бы – впервые посетить настоящего неприступного отшельника лысого высокогорья, битый час беседовать о тонкостях восточных афоризмов, бесплатно насладиться высокоинтеллектуальной дуэлью двух мудрецов и, исполнившись дополнительным просвещением, мчать чартерным рейсом прямо в объятия любимой женщины…

Иван и Рахиль такой бурной радости не испытывали. Ну, может, и поорали тоже, но чисто для приличия, от неожиданности, а так, опомнились быстро и летели молча. Казак держал еврейку за ногу, она его за ножны шашки, их весёлым клубком переворачивало в воздушных потоках, но в целом несло довольно уверенно, то есть страшно не было…

Один раз Иван даже заметил скользнувшую к ним из-за облаков летающую тарелку. Видимо, та бросилась, как сорока, на что-то яркое и нетрадиционное для перелёта, но, разглядев, КТО это летит, быстренько отвалила в противоположный угол горизонта…

Волшебный полёт с далёкого горного пика до вечнозелёной страны эльфов продлился, наверное, чуть больше часа. Посадка была сравнительно мягкой, над верхушками невысокого ельника вихрь начал терять силу, и наша парочка отличнейше приземлилась на узкую спину Миллавеллора. На философа-наркомана это произвело неизгладимое впечатление, но, кажется, не поломало. Сначала он недолго поизображал жуткую травму позвоночника, а потом резко кинулся целовать родную землю, покрытую павшими листьями и еловыми иголками…

– Я вернулся! Моя бесценная Нюниэль, единственная и неизменная любовь исстрадавшейся души одинокого странника, спешащего к тебе из столь отдалённых мест, что одно их название наводит на грустные мысли о превосходстве Вечности и суетности чаяний простых чувств, ревностно оберегаемых в моём бедном сердце, опалённом немыслимой любовью! Как говорил великий…

– Меня тошнит, – хрипло ответила Рахиль.