Хроники Заводной Птицы

Не хочу сказать, что она говорила или делала что-то… Но, лаская ее тело, мягкое и податливое, я сразу понял: Кумико хочет, чтобы это произошло.

Оказалось, что до меня у нее никого не было. Потом она долго молчала. Я пытался заговорить с ней, но без толку – никакой реакции. Кумико пошла в душ, оделась и снова села в полосу заливавшего комнату солнечного света. Я не знал, что сказать, сидел рядом и молчал. Солнце ползло по стене, и мы медленно перемещались по полу вслед за ним. Наступил вечер, Кумико сказала, что ей надо идти. Я проводил ее до дома.

– Ты правда ничего не хочешь мне сказать? – спросил я снова в электричке.

Кумико покачала головой и проговорила едва слышно:

– Не надо. Не думай об этом.

Больше на эту тему я с ней не заговаривал. «В конце концов, – подумал я, – Кумико сама решила, спать ей со мной или нет, и если даже есть что-то, о чем она не может мне сказать, со временем все как-нибудь само уладится».

Наши еженедельные свидания продолжались. Обычно мы шли ко мне и занимались любовью. Когда мы лежали рядом и я обнимал ее, Кумико понемногу рассказывала о себе – о том, что было в ее жизни, о своих мыслях и чувствах, – и я мало-помалу начал понимать, как она смотрит на мир, и сам объяснял, как я его воспринимаю.

Я по-настоящему полюбил Кумико. Она тоже говорила, что не хочет со мной расставаться. Мы подождали, пока она закончит университет, и поженились."

"Нам было очень хорошо вместе, жили мы дружно. Хотя временами я не мог избавиться от ощущения, что в душе у Кумико есть уголок, куда ход мне закрыт. Случалось, посреди какого-нибудь разговора – самого обычного или же, наоборот, серьезного – Кумико вдруг замолкала и точно уходила в себя.

Без всяких причин (может, они и были, но я о них не догадывался) и совершенно неожиданно. Будто идешь-идешь и – бах! – проваливаешься в яму. Такие паузы продолжались недолго, но и потом еще казалось, что мыслями она остается где-то далеко. Проходило порядочно времени, прежде чем она опять становилась собой. На мои слова Кумико реагировала рассеянно: «ага», «точно», «да-да». Ясно, что голова у нее занята чем-то другим. Еще до женитьбы, всякий раз, когда она уходила в себя, я спрашивал, что случилось, и очень терялся, боясь, как бы мои слова не причинили ей боль. Но Кумико только говорила с улыбкой: «Так, ничего особенного» и спустя какое-то время возвращалась обратно.

Помню, похожее ощущение странной неуверенности я испытал в минуты нашей первой близости. Скорее всего Кумико не чувствовала тогда ничего, кроме боли, от которой напряглось ее тело, но я не только от этого растерялся. Было здесь нечто такое, что трудно передать словами, – непонятное просветление, осознание какой-то отчужденности и отдаленности.