Хроники Заводной Птицы

– Эту ночь я совсем не спала, – проговорила она. – Понимаешь, в тот день все так совпало – прием в больнице и моя работа… Вот я и решила все сделать сама. – Кумико всхлипнула.

– Все кончилось, – сказал я. – Мы уже столько с тобой об этом говорили. Что теперь поделаешь? Давай о чем-нибудь другом, так будет лучше. Забудем об этом. Забудем – и все. Ты говорила по телефону, что хочешь мне что-то сказать.

Кумико тряхнула головой.

– Нет, ничего особенного. Ты прав. Забудем.

Мы стали жить, изо всех сил стараясь избегать разговоров об аборте. Давалось это с трудом. Сидим, говорим о чем-нибудь совсем другом – и вдруг ни с того ни с сего замолкаем.

По выходным часто ходили в кино. В темноте зала пытались сосредоточиться на фильме, но думали совсем не о кино или вообще отключались. Я знал, что у сидящей рядом Кумико – совсем другие мысли. Почти физически чувствовал.

После кино мы шли куда-нибудь выпить пива или перекусить, не зная подчас, о чем говорить друг с другом. Так продолжалось полтора месяца – долгие полтора месяца, пока Кумико не сказала:

– Послушай, давай бросим дела и махнем завтра куда-нибудь вдвоем? Сегодня четверг, отдохнем до воскресенья.

Должен же у людей хоть когда-нибудь быть отпуск!

– Конечно, только я не уверен, что у нас в конторе кто-нибудь знает это слово, – рассмеялся я.

– Скажи им, что заболел. Что у тебя сильный грипп или что-нибудь в этом роде. И я скажу то же самое.

Мы сели в поезд и укатили в Каруидзаву[46]. Кумико говорила, что ей хочется куда-нибудь в тишину, в горы, чтобы там можно было гулять сколько захочешь, – вот мы и выбрали это место. В апреле в Каруидзаве не сезон, в гостиницах пусто, большинство магазинов закрыто, но для нас это было то, что нужно.

Мы только и делали, что гуляли с утра до вечера, каждый день.

Понадобилось полтора дня, чтобы Кумико сбросила это оцепенение. Сидя рядом со мной в гостиничном номере, она проплакала почти два часа. А я крепко обнимал ее и не говорил ни слова.

После этого Кумико понемножку, будто вспоминая, начала рассказывать. Как проходила операция. Что она пережила. Об охватившем ее остром чувстве утраты. О том, как одиноко ей было, пока я ездил на Хоккайдо, и о том, что она не решилась бы на то, что сделала, если бы не это одиночество.

– Я ни о чем не жалею, – сказала она наконец. – Ведь другого выхода не было. Я уверена. Знаешь, что тяжелее всего? Что я хочу все тебе рассказать, все, что чувствую, – и не могу.

Кумико приподняла рукой волосы.

– Я от тебя ничего не скрываю, поверь. Когда-нибудь расскажу. Ты – единственный, кому я могу это рассказать. Но только не сейчас. Пока я не могу выразить это словами.

– Это как-то связано с прошлым?

– Нет-нет.

– Спешить некуда. Расскажешь, когда сможешь.