Классная дама (СИ)

Я повернулась в одну сторону, выискивая место, где могла бы Ветлицкого подождать, потом в другую — и метнулась в арку, как раз в ту, куда в прошлый раз зашел поручик Ягодин.

Карету я могла спутать, но Петра Асафовича — нет. Экипаж остановился, из него вышел поручик — и как понимать, если это моя карета и мой связной? — и, кивнув кому-то, зашел в дверь, которая для меня осталась закрытой.

Из двух зол мне стоило выбрать меньшее, младшее по чину, более сговорчивое, но я кинулась экипажу наперерез, пока он не тронулся с места.

— Петр Асафович! — в отчаянии крикнула я. — Мне нужно к его сиятельству, срочно! Пожалуйста! Это важно!

— Простите, Софья Ильинична? — переспросил он, и глаза у бедняги отчего-то чуть не вылезли из орбит. Я выдохнула сквозь зубы.

— К господину полковнику, — я тряхнула головой. — К полковнику Ветлицкому. Вы знаете, где он живет?

— Разумеется, Софья Ильинична, позвольте, я…

Не дожидаясь, пока он слезет с козел, я распахнула дверь и запрыгнула в экипаж. Умница, козочка, и плевать, как смотрит мне вслед вся эта треклятая улица.

Глава двадцать первая

Дом был слишком большой. Неприятный, заполненный лишними, неуместными вещами, похожий на пещеру с сокровищами — только вместо скелетов возле набитых золотом сундуков таились скелеты в шкафах. Они улыбались безглазо, шуршали высушенными костями, выглядывали из пыльных, поеденных молью тканей и задубевших от старости кож.

Скелеты звали меня к себе и жаждали поделиться важным. Быть может, они даже не стали бы изводить меня высокомерием и отвращением на лице, да и не было у них никаких лиц.

— Сирота при живой-то матери, — нарочито по-купечески сказала высокая женщина в ярком, пестром платке на плечах. Ее дочь разглядывала меня с любопытством, перешептывалась многочисленная прислуга, пахло сытным ужином, а мне хотелось развернуться и убежать. Хотелось проснуться, и чтобы все стало как прежде. Как было несколько дней назад.

Дом был большим, а я — маленькой девочкой. Я даже меньше, чем есть — настолько я беззащитна. Бедная родственница. Приживалка. Изгой. Отверженная. Подать мне руку значит запятнать себя навсегда.

Отцу оказались важнее идеи, матери оказался важнее отец. Поздним вечером в квартиру вломились жандармы, перевернули все вверх дном, и на моей гимназической тетради остался след грубого сапога. Отца увели, мать ушла за ним с гордо поднятой головой и не обняла меня на прощание. Я лишилась всего — прошлого, настоящего, будущего, доброго имени, образования, подруг, ярмарок и катка, маленькой комнатки, где зимой уютно тянуло хвоей, а летом сирень ласкала гроздьями окна, и иллюзий. Иллюзий родительской безусловной любви.

Я сидела, выпрямив спину, за столом, и не притронулась к трапезе.