Ключи судьбы

На земле же у них нет иной опоры, кроме князя либо иного сильного единоверца, и ему они будут принадлежать душой и телом, как дети отцу или холопы господину. У Мистины Свенельдича хватало ума оценить, как укрепляет княжескую власть Христова вера, отдавая каждого – всех людей, сколько есть в державе, – в прямую власть князя, поставленного над людьми самим Богом, и он не противился замыслу Эльги креститься, чтобы постепенно подвести к воде новой веры и всю Русь. Но не хотел бы он сам стать таким вот… обломком под ногами высшей власти. Тут уж будет все равно, рубище на тебе или скарамангий греческий…

Отходя, Мистина ощутил плечом, что одноглазый смотрит ему вслед.

Не умел бы он чувствовать такие взгляды, сам не дожил бы до сего дня.

Последние гости княгини разошлись из гридницы, ворота затворили, двор затихал. По неделям, после богослужения и Христовых пиров, княгиня не принимала у себя Мистину. Но сегодня он не хотел уходить, раз уж здесь оказался. Не хотелось оставлять ее, мешала некая смутная, свежая тревога. Память о мимолетной встрече на дворе царапала душу, как колючка репья, попавшая под обмотки. Засыпая, Мистина пожалел, что не спросил у бродяги, где был тот городец.

Казалось бы, какое ему дело? Мало ли городцов на землях от Нево-озера до устья Днестра, что платят дань и ходят по киевским князьям, Святославу и матери его Эльге?[23] И мало ли из них порой отбиваются от лихих людей? По ряду со всяким княжьем и великими боярами, киевские князья берут дань, но не вмешиваются в дела племен и родов, кроме городцов руси на днепровском пути и Полянской земли."

"Правда, выговор у бродяги был здешний – значит, не из дальних краев. Девятая зима – как раз Деревская война выходит.

Очень может быть, что «лихими людьми» были киевские отроки – из дружин Святослава, его родичей и бояр, из разных земель собравшихся, чтобы отомстить за убитого в Деревской земле русского князя Ингвара. Еще несколько лет после того в Киев тянулись деревские погорельцы из Искоростеня и других городцов, сожженных русскими дружинами, сироты, оставшиеся без кормильцев. И этот, должно быть, с тех пор здесь перебивается…

Стоило Мистине задремать, как бродяга – залысый лоб, побелевший шрам, пронзительный взгляд – вновь вставал перед глазами.

Не отпускало чувство, что за дверями княгининой избы осталась опасность. Как если у тебя на глазах под поленницей или под кадью во дворе скроется гадюка, и не будет покоя, пока не прибьешь эту мерзость. Воевода ворочался, гнал воспоминание, старался успокоиться, поглаживая теплое тело лежащей рядом женщины. Вдыхал ее запах, и сейчас будоражащий и наполняющий блаженством. И когда она сквозь сон теплой рукой накрывала в ответ его руку, на сердце становилось горячо, а по душе будто проходило нечто мягкое.