Книга Балтиморов

К тому моменту он уже несколько месяцев сидел без работы, деньги кончались, он не мог больше выплачивать кредит. И банк в конце концов наложил арест на дом.

— Почему вы никому об этом не рассказывали? — спросил я Патрика.

— Чтобы не добавлять печалей твоему дяде. Вуди и Гиллель оба знали правду про талацен. Зачем же впутывать в это дело еще и твоего дядю? И стоило ли сообщать Гиллелю, что его отец растратил деньги бюро и заложил дом, чтобы спонсировать стадион в Мэдисоне? У твоего дяди не осталось ничего, только его достоинство. Я хотел его сберечь. Я всегда любил твою семью, Маркус. И всегда хотел вам всем только добра.

51

Коконат-Гроув, Флорида,

сентябрь 2011 года

Недели через три после того, как я присутствовал при демонтаже имени дяди Сола на стадионе, он позвонил мне. Голос у него был слабый. Сказал он только:

— Маркус, я себя неважно чувствую. Ты не мог бы приехать?

Я понял, что дело срочное, и забронировал билет на ближайший рейс до Майами.

Под вечер я уже был в Коконат-Гроув. Флорида плавилась под палящим солнцем. Перед дядиным домом, на ступеньках крыльца, сидела Фейт. По-моему, она ждала меня. По тому, как она обняла меня вместо приветствия, мне стало ясно, что случилось нечто серьезное. Я вошел. Он лежал в постели, в своей комнате. При виде меня лицо его просияло. Но он очень похудел и выглядел очень слабым.

— Маркус, как же я рад тебя видеть.

— Дядя Сол, что с тобой?

Тот дядя, что в последние месяцы вечно пребывал в дурном настроении, дядя, что выгнал меня из дому, был попросту болен. Ранней весной у него обнаружили рак поджелудочной железы, и уже тогда было известно, что ему осталось недолго.

— Я пытался лечиться, Марки. Фейт мне очень помогла. Когда она заезжала за мной и мы куда-то исчезали, она возила меня на сеансы химиотерапии.

— Но почему ты ничего мне не сказал?

Он собрался с силами и расхохотался:

— Потому что я тебя знаю, Марки. Потому что ты бы с ног сбился, мотался бы по всем возможным врачам, пожертвовал бы всем, чтобы сидеть со мной, а мне это было не нужно. Нечего из-за меня портить себе жизнь. Ты должен жить.

Я присел на краешек его кровати, он взял меня за руку:

— Это конец, Марки. Мне уже не выздороветь. Я живу последние месяцы. И хочу прожить их с тобой.

Я обнял его и прижал к себе. Очень крепко. Мы оба плакали.

Никогда не забуду те три месяца, что мы провели вместе, — с сентября по ноябрь 2011 года.

Раз в неделю я ездил с ним к онкологу, в больницу Маунт-Синай в Майами. Про болезнь мы с ним не говорили никогда. Он вообще не желал ее обсуждать. Я часто спрашивал:

— Ты как?

И он отвечал со своим знаменитым заносчивым видом:

— Как нельзя лучше.

Иногда мне удавалось переговорить с его врачом.

— Доктор, сколько ему осталось?"

"— Трудно сказать. Держится он скорее хорошо.