Кровь, слезы и лавры. Исторические миниатюры

 – Мы даже на России не успеваем заплатки ставить, а тут вся Европа ахнет, увидев прорехи камчатские… Звать князя Вяземского!

Генерал-прокурор забил нос понюшкою табака.

– Иного не ожидал! – чихнул он себе на радость. – При свидании с Бениовским после его ареста я сразу понял: этому человеку что жить, что умирать – все одинаково! Одного не предвидел я, что он манифеста рассылать будет не токмо господам-сенаторам, но и народ станет к бунту подначивать.

Речь зашла о сибирском владыке Чичерине:

– Денис мой зажрался там, в Тобольске, глаза уже ничего не видят… А какой дурак в Охотске командует?

–  Федор Христианович Плениснер, мужчина стойкий, он еще у Беринга рулем крутил, верой и правдой отличался.

– Вот и отличились! – в сердцах выругалась императрица. – Гнать в отставку его, супостата охотского.

– С пенсией гнать изволите? – спросил Вяземский.

Императрица обмахнулась доносом, словно веером:

– Не дай ему пенсии, так станут обо мне трепать всякое. Но… Европа! Ах, что скажут теперь в Европе? Какая богатая пища газетерам европским для писания о русских ужасах…

В марте 1772 года фрегат доставил камчатских беглецов к острову Иль-де-Франс, где уложили в госпиталь четырех умирающих.

Европа меньше всего думала о Камчатке, о которой знали не больше, чем о Патагонии (ни Кук, ни Лаперуз туда еще не плавали). “Дофин”, легко неся паруса, покинул просторы Индийского океана, похоронив в нем еще трех русских. Только под осень фрегат прибыл в порт Лориан во французской Бретани, и тут беглецам, как писал Рюмин, “была дана квартира, пища и вина красного по бутылке в день на каждую душу…”.

Бениовский спросил Ивана Устюжанинова:

– Надеюсь, не откажешься побывать в Париже?

– А почему бы и нет? – отвечал Ванюшка.

 – После жития на Камчатке большая нужда до красот Парижа… Вулканы там есть?

– Нет, в Париже не дымят вулканы, зато полыхают везувии страстей, и не только любовных, но и политических… Там мы свихнем головы всем политикам! Собирайся…

В эти годы русско-французские отношения были натянуты до предела, и Версаль почитал своим долгом вредить России везде, где только можно. Бениовский объявил беглецам:

– Я отбываю в Париж на короткое время, где буду решать вашу судьбу, прошу всех вас верить в мое возвращение.

– Креститься тут можно? – спрашивали его.

– Сколько угодно, – разрешил Бениовский.

– А в Россию отселе каким побытом вернуться?

– Неужели вам снова в ад захотелось?

– Ад не ад, а без России-то не проживешь.

– Так на кой черт вы со мной воедино сцепились? Вас же там ошельмуют и все ноздри клещами повыдергивают.

– Дышать можно и без ноздрей… тока бы дома!

Россию в Париже представлял тогда не посол, а лишь поверенный в делах Николай Константинович Хотинский.