Кровь, слезы и лавры. Исторические миниатюры

– Воину жаловаться на боль не пристало, – говорил он…

Мирные звезды дрожали в украинском небе, будто крупной солью был посыпан каравай черного хлеба.

Старый священник из села Ольховатки был разбужен средь ночи скрипом колес и звоном оружия. Он открыл дверь хаты, и два гренадера ввели под руки седого, израненного генерала в орденах. Одним глазом он смотрел на священника, и этот глаз источал слезу радости:

– Вот и вернулся сын ваш – генералом с пенсионом. И не ждали вы его, батюшка, полета лет… Скорее я возвратился!

“Генерал-метеор” сел на скрипнувшую лавку, на которой играл когда-то в детстве.

Оглядел родную печь. Мальчиком увезли его отсюда, и стал он солдатом. За тринадцать лет битв прошел путь до генерал-лейтенанта. Ни разу (ни разу!) не встретил Котляревский противника, равного ему по силам: всегда врагов было больше. И ни разу (ни разу!) он не знал поражений…

Котляревского вызвали в Петербург. Во дворце Зимнем почти затерялся “генерал-метеор” в блистательной свите. Отворились белые двери, все в золоте. Александр I приставил лорнетку к безбровому глазу. Точно определил, кто здесь Котляревский, и увел его в свой кабинет.

А там, наедине, император сказал:

– Здесь нас никто не слышит, и ты можешь быть со мною вполне откровенен. Тебе всего тридцать пять лет. Скажи, кто помог тебе сделать карьеру, столь быструю? Назови покровителя своего.

– Ваше величество, – в растерянности отвечал Котляревский, – мои покровители – едино те солдаты, коими имел честь я командовать. Их мужеству я обязан своей карьерой!

Император слегка откачнулся от него в недоверии:

– Прямой ты воин, а честно ответить мне не пожелал.

Покровителя своего утаил. Не пожелал открыть его предо мною…

Из кабинета царя Котляревский вышел как оплеванный. Его заподозрили, будто не кровью, а сильною рукой в “верхах” сделал он свою карьеру – скорую, как полет метеора. Боль этой обиды была столь невыносима, что Петр Степанович тут же подал в отставку… Полный инвалид, он думал, что скоро умрет, а потому заказал себе печать, на которой был изображен скелет при сабле и с орденами Котляревского средь голых ребер.

Он не умер, а прожил еще тридцать девять лет в отставке, угрюмо и молчаливо страдая.

Это была не жизнь, а сплошная нечеловеческая пытка. О нем писали тогда в таких выражениях:

“У р а – Котляревский! Ты обратился в драгоценный мешок, в котором хранятся в щепы избитые, геройские твои кости…”"

"Тридцать девять лет человек жил только одним – болью! Денно и нощно он испытывал только боль, боль, боль… Она заполонила его всего, эта боль, и уже не отпускала. Он не знал иных чувств, кроме этой боли. При этом еще много читал, вел обширную переписку и хозяйство.