Круг перемен

Спасибо нашей козёнке, что такая удойная попалась.

Когда он вцепился зубами в шаньгу, мама провела гребнем по его нечёсаным волосам:

— Кормилец мой.

Матвейке стало щекотно и приятно до слёз. Но он упрямо дернул плечом и по-отцовски пробурчал, чтоб ему дали поесть спокойно, а то за день так намаялся, что впору заснуть, не скидывая лаптей. Он бы и впрямь заснул, потому что глаза закрывались сами собой, как ни таращь, даже рука с корочкой от шаньги стала тяжёлой и неподатливой. Матвейка затолкал в рот остатние крошечки и совсем осоловел. От протопленной печи потянуло жаром, мурлыкала кошка на лавке. Мама села за прялку, запустила веретено, но вдруг бросила работу и сгорбилась.

— Мотя, меня дядька Ефрем замуж позвал.

— Ефрем — это который у мельницы живёт? — Матвейка хлюпнул отмякшим в тепле носом и машинально вытер рукавом сопли. — Он же старый и злющий? Ты сама говорила, что он свою жёнку в могилу свёл!

— Говорила, — глухо сказала мама. — Но Катерина сызмальства уродилась чахлой, а я авось выдюжу. Подумаешь, побьёт иногда — чай, я не стеклянная, не рассыплюсь. Зато завсегда сыты будем, у него ведь две коровы, лошадь крепкая, овцы. А он мне обещал не обижать тебя.

— Мама, ты что, мама?! — Матвейка вскочил и сжал кулаки. Сердце в груди внезапно задрожало часто-часто, как овечий хвост. — И думать не моги про дядьку Ефрема! Не пара он тебе.

Ему показалось, что мамино лицо вдруг стало тёмным. Она помолчала, а когда разомкнула губы, голос показался чужим и хриплым:

— Зима скоро. Сейчас пока огород да лес кормят. А снега лягут — что есть станем? Коров в хлев загонят, значит, пастух не нужен, лошадёнки у нас нет, а без неё ни дров заготовить, ни сена козе привезти с дальнего выгона. Ну, сено ладно. — Мама махнула рукой. — Сено я гумёнными корзинами натаскаю. Так ведь одна коза нас двоих не насытит. А пряжа? — Она кивнула на прялку с привязанной куделью. — Много ли я смогу продать, ежели в каждом доме по бабе да по девке? Напрядут не хуже моего. Вот и получается, что надо мне идти в кабалу. Другого выхода нет.

От горя лицо мамы потемнело, и оно стало совсем крошечным и сморщенным, как у старушки. Оттого что мама не плакала, а говорила сухо, отрешённо, как о деле решённом, Матвейке стало совсем страшно.

Он вцепился в её рукав и затеребил, едва не отрывая:

— Мамынька, мамынька, не ходи за дядьку Ефрема! Мы проживём, вот увидишь. Грибов наносим, клюквы намочим. Я силки поставлю зайцев ловить, а то и рыбы наловлю. Лес прокормит. А неровён час, так возьмём котомки и по миру пойдём христарадничать. Сама же говорила, что Господь не оставит.

«Оставит, оставит», — гулким эхом отдалось в голове и зазвенело в ушах. Матвейка метнул короткий взгляд на тёмную икону в красном углу, безучастно смотревшую на них нарисованными глазами.