Медвежий угол

Лодку, возможно, болтало, но вода через борт не захлестывала. Ноги у всех были сухие. Кевин повернулся к тренеру и шепнул, как младшеклассник:

– Сегодня тренировка, да? Можно мне с вами?

На табуретке в спальне сидела мать и думала о чьем-то детстве. Как они с мужем, когда Кевину было лет десять-одиннадцать, возвращались из зарубежных поездок, а дома их ждал полный хаос. Отец всегда ругался, – он не понимал, насколько продуманным был этот беспорядок, однако мать скоро выявила в нем систему. Одни и те же вещи переставлены с места на место, одни и те же картины сдвинуты чуть вбок, в помойном ведре еда, которую выкинули из нескольких контейнеров и, судя по всему, одновременно.

Когда Кевин стал подростком и начал устраивать здесь вечеринки, мать возвращалась в дом, куда будто никто и не приходил. Но раньше, когда Кевин был маленький, когда он гордо заверял папу, что не боится оставаться один, ему приходилось прибегать сюда в последний вечер перед их возвращением и устраивать бардак во всем доме, чтобы никто не догадался, что все это время он ночевал у Беньи.

На стуле на кухне сидел отец. Его окружали друзья и деловые партнеры, они разговаривали, но он больше не слышал слов. Он знал: своим положением в этом городе, своим статусом в этой группе мужчин он обязан исключительно деньгам. Никто из пришедших сюда не играет в гольф с бедняками, он знал это, потому что сам когда-то был бедным. Всю жизнь он стремился к совершенству, но не из тщеславия – это была его стратегия выживания. Он никогда ничего не получал бесплатно, никогда не мог позволить себе выйти за рамки там, где позволительно детям, рожденным богатыми. В этом, верил он, и состоит причина его успеха – он всегда готов был вкалывать больше и сражаться яростнее, чем остальные. Неутомимо гнаться за совершенством во всем – другими словами, не довольствоваться достигнутым, не лениться. Такую жизнь нельзя жить вполсилы, работа и частная жизнь сливаются воедино, все становится отражением тебя самого. Даже дети. Любая трещина на фасаде может стать началом краха.

Возможно, он и хотел поговорить с Кевином, когда забирал его из полиции, но каждое слово превратилось в крик. Человек, который гордился тем, что никогда не выходит из себя, никогда не повышает голоса, орал так, что машину трясло. Возможно, он и хотел бы кричать о том, что случилось, но проще оказалось кричать о том почему:

– КАК, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ТЫ МОГ ТАК НАЖРАТЬСЯ ЗА НЕДЕЛЮ ДО ФИНАЛА?!

Проще говорить о причине, чем о самой проблеме. Для отца, работающего с цифрами, математика предлагала более приемлемую модель: если бы Х не поступил определенным образом, Y никогда бы не произошло.