Медвежий угол

41

В Бьорнстад пришло утро, равнодушное к маленьким человеческим жизням там, внизу. Разбитое окно изнутри залатали картоном и скотчем, сестра и брат, измученные, спали рядом на матрасах в коридоре, подальше от других окон. Во сне Лео свернулся клубочком у Маи под боком – как будто ему снова четыре года и он пришел к ней в комнату, потому что ему приснилось что-то страшное.

Петер и Мира сидели на кухне, держась за руки.

– По-твоему, я не мужик, потому что не умею драться? – шептал он.

– По-твоему, я не женщина из-за того, что умею? – спросила она в ответ.

– Я… мы… мы должны увезти детей, – шепнул он.

– Мы не можем их защитить. Куда бы мы ни уехали, любимый, мы не можем их защитить, – отвечала она.

– Как же тогда жить, как же нам жить, – всхлипнул он.

– Не знаю, – сказала она.

Потом поцеловала его, улыбнулась и прошептала:

– Но я бы не сказала, что ты не мужик. Ты очень и очень и очень мужественный во многих других отношениях. К примеру, ты НИКОГДА не признаёшь, что не прав.

Он шепнул ей в волосы:

– А ты – женственная. Самая женственная из всех, кого я встречал. К примеру, ты всегда жульничаешь в «камень-ножницы-бумагу».

Они засмеялись, вместе. Даже в это утро. Потому что могли, потому что должны были. Это благодать, они едва ее не лишились.

Рамона курила у входа в «Шкуру», улица была пустынна, небо черное, но щенка она увидела издали, несмотря на плохую погоду. Зашлась хриплым кашлем, когда из темноты вразвалочку вышел Суне. Кури она чуть поменьше – лет так на сорок – пятьдесят, – ее кашель еще можно было бы принять за смех.

Суне прикрикнул на щенка, тот его проигнорировал. Он прыгнул на Рамону, царапая джинсы и требуя внимания.

– Ах ты старый хрен, щенка себе завел? – рассмеялась она.

– Непослушная скотина, скоро я его на паштет проверну! – пробормотал Суне, но скрыть любви к маленькому мохнатому зверьку не смог.

Рамона прокашляла:

– Кофе?

– С каплей виски?

Она кивнула. Они вошли, стряхнули снег с обуви и сели пить кофе, а тем временем щенок настойчиво и терпеливо пытался сгрызть стул.

– Полагаю, ты слышала, – печально сказал Суне.

– Да, – ответила Рамона.

– Позор. Это позор, вот что это такое.

Рамона подлила виски. Суне долго глядел на стакан.

– Петер не заходил?

Она покачала головой, подняла брови, молча спрашивая старика: «Ты с ним говорил?» Суне покачал головой.

– Я не знаю, что сказать…

Рамона ничего не говорит. Она слишком хорошо все понимает. Пригласить кого-то на кофе – это просто и сложно в одно и то же время.

– Клуб больше не твоя забота, Суне, – пробормотала она.

– Формально меня еще не уволили, похоже, со всем этим… они обо мне забыли. Но да. Конечно. Это больше не моя забота.

Рамона налила еще виски. Капнула в него кофе. Глубоко вздохнула – о Суне и о себе самой.