Медвежий угол

Амат повесил куртку на тот же крючок, на который вешал ее каждый день с тех пор, как стал до него доставать. И вот Закариас сидит в своей комнате на кровати и играет в компьютерную игру. Амат сидит рядом. Прошло полчаса или вроде того. Закариас встал, подошел к полке, взял еще один геймпад и положил на колени другу.

Они играли без слов. Они всегда обходились без слов.

Тем временем в ледовом дворце члены клуба голосовали за будущее спортивного директора. И в равной степени – за будущее города. Своего города. Их города.

Рамона сидела в углу рядом с человеком в черной куртке. Его шея была украшена татуировкой в виде медведя, он нервно крутил на пальцах ключи от машины. Рамона погладила его по щеке.

– Необязательно было ему угрожать. Я и сама справлюсь. Но все равно спасибо.

Человек в черной куртке еле заметно улыбнулся. Его кулаки были покрыты шрамами, на одной руке – след ножевого ранения, она никогда им не восхищалась, но и не осуждала его. Он и другие мужчины в черных куртках выросли в «Шкуре». Рамона поддерживала их, когда никто не желал с ними знаться, защищала их, даже когда сама была с ними не согласна, она могла орать на них – и все равно прикрывать их спины. Они обожали ее. Тем не менее он сказал:

– Я не уверен, что смогу убедить парней голосовать, как ты хочешь.

Кивнув, она взъерошила ежик у него на голове.

– Я видела глаза Амата. Я ему верю. И поступаю соответственно. Как поступаете вы – ваше дело. Так было всегда.

Человек в черной куртке кивнул.

– Не знаю, надо ли нам вмешиваться. – Он сглотнул, и медведь на шее поднялся, а потом опустился. – «Группировка» и клуб – превыше всего.

Рамона с трудом встала, но прежде чем пойти к урне, хлопнула его по колену и спросила:

– Чей клуб?

Он сидел, глядя ей вслед. Крутил ключи от автомобиля, брелок с логотипом «сааба» то исчезал, то снова появлялся в его руке. Потом взгляд его остановился на человеке в первом ряду. Он видел его в Низине, вместе с Аматом. Отец Кевина Эрдаля. Мужчина в черной куртке сунул руку в карман. Там до сих пор лежали пять помятых тысячных купюр, тех, что он поднял тогда с земли.

Он до сих пор не решил, как с ними поступит.

44

Любовь родителя к ребенку странная штука. Всякая другая любовь – к другим людям – с чего-то начинается. Но этого человека мы любили целую вечность, любили еще до того, как он появился на свет. Сколько ни готовься, но первое мгновение для всех матерей и отцов – всегда шок: когда волна чувств захлестывает тебя и земля уходит из-под ног. Понять это невозможно, потому что не с чем сравнить. Все равно что пытаться описать ощущение от песка между пальцами ног или от снежинок на языке тому, кто всю жизнь прожил в темной комнате. Душа переворачивается.