Мизгирь

И в тот же миг я вдруг ясно увидел на стене, словно нарочно написанную кем-то для меня, таблицу умножения. Цифры светились на фоне стареньких голубых обоев в полоску, и чуть мерцали. Я уставился на них, и вдруг ощутил, что всё идёт нормально, что в этом нет ничего удивительного, что всё так и должно быть. Я спокойно вздохнул, и, глядя на цифры, принялся рассказывать матери таблицу на восемь. Пока я рассказывал, она странно на меня смотрела, следя за моими глазами, то косясь на стену, то вновь на меня.

– Не понимаю, – сказала она, наконец, – Ты словно по-написанному читаешь!

– С чего это? – притворно возмутился я, – Я учил!

Мать снова покосилась на стену, и велела мне сесть перед ней на табурет и рассказать ещё раз.

Я вздохнул, присел, и тут же светящиеся цифры переместились уже на кафель возле плиты. Мать внимательно следила за мной и слушала, как я рассказываю, а сама в это время резала, не глядя, картофель. Вдруг она вскрикнула и уронила нож.

– Ты чего, мам? – подскочил я.

– Да, вот, порезалась, – морщась, ответила мать, доставая из аптечки на стене бинт, – Да это ничего, заживёт, просто как работать теперь, нам же нельзя с такими руками в операционную. Эх-х-х…

– Ну, вот, мам, – с укором сказал я, – Надо было верить мне, а то не смотрела, что делаешь, вот и результат.

– Шибко умный, гляди-ка, – отрезала мать, – Помоги лучше, вот, бинт завязать.

Я подошёл к матери и взял её ладонь в свою. Внезапно под бинтом, которым мать уже успела перевязать руку, я чётко увидел рану. Порез был большим, через всю ладонь шла неглубокая, но длинная полоса. Я смотрел на неё, и видел, как там, под кожей, в крошечных, повреждённых сосудах, крутятся клетки крови – круглые, похожие на пуговицы эритроциты, белые, словно сахар, шарики лейкоцитов, желтоватые, тягучие нити фибрина, которые подобно щупальцам переплетаются друг с другом, цепляясь, образуя сеточку, стараются залатать скорее повреждение. Я прикрыл глаза, провёл по маминой ладони.

– Что ты делаешь, Гена? – уставилась на меня непонимающе мать, – Завяжи бинт, пожалуйста. У меня кровь идёт.

Я ничего не ответил, лишь молча, медленно положил свою ладонь поверх её, и посмотрел матери в глаза. Она сидела, не говоря ни слова. Я смотрел на её лицо, а видел порез на руке, то, как он затягивается, слой за слоем. Как уходят обратно в сосуды красные и белые тельца, как молниеносно крепкие тонкие нити латают рану, склеивая её ровные края, как клетки кожи пластами покрывают друг друга, ложась ровным слоем.

– Горячо! – мать вдруг отдёрнула ладонь и принялась разматывать бинт.

Когда она закончила, то в немом изумлении уставилась на меня.

– Что это? – произнесла она дрожащим голосом, кивая на бледно-розовую тонкую ниточку, пересекающую её ладонь поперёк.