Руки моей не отпускай

У того на пару секунд выпучились глаза, как от передозировки пургена, рот начал открываться-закрываться в беззвучном крике, и, отпустив локоть Евгении, тонко-тонко заскулив на одной ноте, он схватился двумя руками за пах и согнулся пополам. А Аська совершенно хладнокровно наклонилась к его покрасневшей роже, ухватила пальцами за подбородок и подтянула его голову на уровень своей головы, чтобы он видел ее глаза."

"– Вот что, дядя, – принялась растолковывать она ему, – сейчас ты извинишься перед моей мамой. Качественно извинишься, а потом пойдешь на хрен вместе со всей своей родней.

И если я еще раз увижу тебя или кого-нибудь из них где-то в поле моего зрения или рядом с нами – покалечу. – И спросила почти ласково-дружески: – Веришь?

Тот торопливо закивал.

А Аська, войдя в роль, подтянула его лицо к себе еще ближе и пугающе многозначительно, доверительно тихо спросила:

– Ты вообще откуда такой бесстрашный-то нарисовался, а, дядя? – давила на психику она. – Ты вообще в курсе, КТО нас с мамой защищает и кто за нами стоит, чтобы тут бесстрашие проявлять? А? Или ты суицидник-эстет? – сделав ну очень многозначительный акцент на слове «кто», наигранно поразилась она.

Чувак побелел реально – Аська в жизни такого не видела, чтобы человек в одно мгновение из красного стал вдруг совершенно белым, глаза его расширились еще больше, и на лице отобразился какой-то совершенно животный, запредельный ужас.

– Ага, вижу, знаешь, – Аська осталась довольна произведенным эффектом. – А теперь культурно извинись перед женщиной, которой нахамил.

– Женечка-а-а, – просипел удушенным свистом мужик и вдруг заплакал. – Ты прости-и-и, – покачал он головой и залился слезами.

 – Это все мать, ты же знаешь, какая она. Это мать. Я не хотел…

Асе вдруг стало противно, она отпустила его многострадальную голову и, дав хорошего ускоряющего пинка под зад, напутствовала:

– Все, ты извинился, теперь можешь идти. И повысила голос, рекомендовав: – И чтобы мы вас тут всех не видели! А то еще нарветесь на неприятности.

Парень снова часто закивал и, заскулив как-то тонко, истошно, по-бабьи, держась за отбитые причиндалы, на полусогнутых ногах мелко потрусил прочь, туда, где стояли и тревожно смотрели в их сторону люди в черных одеждах, совершенно чужие и безразличные Косте Полянскому.

– Ася, – спросила вдруг глухим голосом мама, – а кто нас защищает?

– А хрен его знает, – усмехнувшись, пожала плечами и развела руками Аська. – Но они-то точно не в курсе, что никто. Пусть думают, что бандюки какие отмороженные.

А Евгения вдруг заплакала – первый раз с того момента, как ей сообщили о смерти любимого Кости, шагнула к дочери, прижала ее к себе и, усмехнувшись сквозь слезы, сказала:

– Ты так на него похожа. Так похожа.