Мой темный Ромео

 Затем я снял полотенце и накинул ей на плечи одеяло.

— Ты забыл остальную часть моей одежды,. — она застонала, слишком слабая, чтобы как следует отругать меня.

— Я не забыл. Мы собираемся побороть твою лихорадку.

Надеюсь, прежде чем ты сломаешь меня.

Она смотрела вялыми глазами, как я разделся до трусов, поднял одеяло и скользнул рядом с ней. Я обнял ее сзади, чтобы она меня не видела.

Уткнувшись носом в ее волосы, я решил в тот момент, что если она достаточно сумасшедшая, чтобы дать мне еще один шанс, я дам ей все, что она хочет, без вопросов и ничего не потребую взамен.

Если бы это означало, что я могу оставить ее у себя, я бы терпел всю жизнь, пока она меня обманывала, беременела, сбегала в Чапел-Фоллс и возвращалась сюда только тогда, когда ей это было удобно.

Печенька дрожала в моих руках. Я прижал ее к груди, мое горло сжалось от всех слов, которых она заслуживала, но я так и не сказал ей.

— Ты дрожишь, милая?

Ее плечи тряслись.

После долгой паузы она сказала:

— Нет, мне грустно, идиот.

Я не знал, почему это заставило меня усмехнуться.

— Почему?

— Потому что ты бросил меня.

— Я не бросал тебя, — я поцеловал ее в челюсть сзади. — Я не думал, что ты хочешь меня видеть.

Достаточно близко к истине, я полагаю.

— Ты мой муж. Кого еще я хотела бы увидеть?

Твою мать и сестру, которым ты заявила, что терпеть меня не можешь.

— Я сейчас здесь и никуда не уйду, — я погладил ее по волосам.

Я не мог перестать целовать ее челюсть. Мое тело высосало из нее лихорадку, наша кожа слилась воедино, наша плоть слилась в одно целое.

— Я тебя ненавижу.

— Я знаю. Я ненавижу себя тоже.

Наклонившись вперед, я поцеловал ее щеки, на которых не было слез

Я заметил, что она никогда не плакала, даже когда я больше всего этого ожидал. Еще одна вещь, о которой я никогда не спрашивал. Я надеялся, что она даст мне шанс.

Даллас дрожала в моих руках, пока ее дыхание не выровнялось, и я не понял, что она заснула.

Заснула и моя рука под ее телом, но я не посмел сдвинуться ни на дюйм.

Даже когда час превратился в два, потом в три, потом в четыре, и я был уверен, что после того, как она проснется, мне придется ампутировать всю конечность.

На самом деле, я вообще не обращал особого внимания на свою руку, потому что наконец-то, черт возьми, наконец-то Даллас потеет от температуры.

Я понял, что ее лихорадка прошла, когда простыни под нами покрылись лужами без запаха пота. Она извивалась и стонала, когда болезнь покидала ее тело.

Я ничего не мог сделать, кроме как гладить ее влажные волосы, целовать в затылок и смотреть, как она выздоравливает.

Все время, пока я держал ее, я был в восторге от того, что чувствовал.

Как я был способен дарить кому-то любовь, не ожидая, что они ответят на унцию.