На пятьдесят оттенков темнее

Мне кажется, что прошла тысяча лет, хотя на самом деле – всего доли секунды. Лицо Лейлы по-прежнему остается бесстрастной маской, а выглядит она, как и в прошлый раз, грязной и неряшливой. Ей весьма не мешало бы принять душ, и на ней все тот же грязный тренчкот. Грязные волосы липнут к голове, висят сосульками; тусклые карие глаза затуманены, и я вижу в них легкое замешательство.

Несмотря на то что в моем рту сухо, как в пустыне, я пытаюсь завязать диалог.

– Привет. Ты Лейла, да? – хрипло каркаю я. Ее губы дергаются, изображая улыбку.

– Она говорит, – шепчет Лейла, и ее голос, одновременно нежный и хриплый, звучит жутковато.

– Да, я говорю. – Я произношу эти слова ласково, словно уговариваю ребенка. – Ты тут одна?

Где Итан? Мое сердце сжимается от ужаса при мысли о том, что он мог пострадать.

Ее лицо вытягивается, мне даже кажется, что она готова зарыдать – такой несчастной она выглядит.

– Одна, – шепчет она. – Одна."

"И в одном этом слове звучит такая глубокая печаль, что сердце сжимается. Что она имеет в виду? Я одна? Она одна? Она одна, потому что сделала что-то с Итаном? Только не это… Я с трудом перебарываю страх, сжимающий мое горло.

– Что ты здесь делаешь? Тебе помочь?

Несмотря на душащий страх, мои слова звучат как спокойный, доброжелательный допрос. Она морщит лоб, словно вопросы сбивают ее с толку, но не делает никаких агрессивных шагов. Ее рука по-прежнему спокойно сжимает оружие.

Тогда я выбираю другую тактику, пытаясь не обращать внимания на свои нервы.

– Может, ты хочешь чаю?

Почему я спрашиваю ее об этом? Потому что так Рэй отвечал на любую неожиданную эмоциональную перегрузку.

Господи, да его удар бы хватил, если бы он увидел меня в эту минуту. Вообще-то, он уже обезоружил бы ее благодаря своей армейской тренировке… Сейчас она почти не целится в меня. Может, я могу и пошевелиться. Она качает головой и наклоняет ее то в одну, то в другую сторону, словно разминая шею.

Я набираю полную грудь драгоценного воздуха, пытаясь успокоить панику, и иду к кухонному островку. Она хмурится, словно не совсем понимает мои действия, и немного сдвигается, чтобы по-прежнему стоять лицом ко мне. Я беру чайник и дрожащими руками наливаю в него воду из-под крана.

Мое дыхание постепенно выравнивается. Да, если она хочет моей смерти, она бы наверняка меня уже застрелила. Она наблюдает за мной с отстраненным любопытством. Я включаю нагрев, а сама мучительно думаю об Итане. Он ранен? Связан?

– В квартире еще кто-нибудь есть? – неуверенно спрашиваю я.

Она наклоняет голову и правой рукой – той, которая не держит револьвер, – хватает прядь своих длинных, грязных волос и начинает ее крутить и теребить.