На пятьдесят оттенков темнее

Я забираюсь в машину и спокойно сижу, глядя, как он садится за руль.

Кристиан трогает «Сааб» с места и встраивается в поток машин, рассеянно подпевая Вану Моррисону.

Эге! Я никогда не слышала, как он поет. Даже под душем. Я хмурюсь. У него приятный голос – конечно. Хм-м… слышал бы он мое пение. Если бы слышал, то никогда бы не предложил мне выйти за него замуж! Мое подсознание скрестило на груди руки; оно нарядилось в эксклюзивную клетчатую юбку от «Бёрберри». Песня кончается, и Кристиан замечает с ухмылкой:

– Знаешь, если мы получим штрафную квитанцию, то на твое имя. Ведь машина зарегистрирована на тебя.

– Что ж, хорошо, что меня повысили, – теперь я могу позволить себе заплатить штраф, – лукаво отвечаю я, любуясь на его красивый профиль. Его губы складываются в усмешке. Звучит еще одна песня Моррисона, а Кристиан сворачивает на эстакаду, ведущую на I-5, на север.

– Куда мы едем?

– Сюрприз. Что еще сказал Флинн?

Я вздыхаю.

– Он говорил о ФФФСТБ или типа того.

– СФБТ. Последнее слово в терапии, – бормочет он.

– Ты пробовал и другие?

Кристиан фыркает.

– Детка, я перепробовал все. Когнитивизм, Фрейд, функционализм, гештальттерапия, бихевиоризм и все прочее… – В его голосе слышится горечь и затаенная злость. Последнее меня беспокоит.

– Как ты думаешь, этот новый метод поможет?

– Так что сказал Флинн?

– Сказал, что не надо цепляться за прошлое. Надо сосредоточиться на будущем – на том, где ты хочешь быть.

Кристиан кивает и одновременно пожимает плечами; на его лице я вижу недоверие.

– Что еще? – допытывается он.

– Он говорил о твоей боязни прикосновений, хотя назвал ее как-то мудрено. И о твоих ночных кошмарах, и об отвращении к себе.

Я гляжу на его лицо, озаренное вечерним солнцем. Кристиан задумался и грызет ноготь. Потом бросает на меня быстрый взгляд.

– Глаза на дорогу, мистер Грей, – строго напоминаю я и хмыкаю.

Мне кажется, что он немного разочарован.

– Анастейша, вы разговаривали целую вечность. Что он еще сказал?

Я сглатываю комок в горле.

– Он не считает тебя садистом, – шепчу я.

– Правда? – спокойно говорит Кристиан и хмурит брови. Атмосфера в салоне делается мрачной.

– По его словам, психиатрия не признает такой термин. С девяностых годов, – бормочу я, стараясь спасти наше недавнее тепло.

Лицо Кристиана мрачнеет, он вздыхает.

– Мы с Флинном расходимся в мнении насчет этого.

– Он сказал, что ты всегда думаешь о себе самое плохое. И я согласна с ним, – бормочу я. – Он также упомянул про сексуальный садизм – но сказал, что это выбор стиля жизни, а не сфера для работы психиатра. Может, об этом стоит подумать.

Он снова сверкает на меня глазами, а его рот сжимается в угрюмую линию.