Настольная книга стервы

Если, конечно, не намерена коротать часы свиданий, зажимая бунтующий от дурного запаха нос.

Кстати, почему ни один из приемчиков не опробовала на Сергее-Геннадии? Буду вновь откровенна. Если бы он встретился не в таком экзотическом месте, как курорт, – я бы запросто… А так… Да не люблю я курортных романов – вот и весь сказ! Отношусь к ним с очень большим предубеждением.

Что касается других мужчин… Таких, как Сережа-Гена, больше не встречала. К большой своей женской радости, не встречала.

ОН ЖЕНАТ, ЛЮБИТЬ ИЛИ НЕ ЛЮБИТЬ?

Если ты считаешь себя Женщиной… Более того, истинной Женщиной.

И уж тем более, если хочешь слыть классной стервой, оставь его.

Безумно любишь? И он тебя? Все равно оставь. Не смей тащить в свою судьбу чужого мужика. И в постель бы тоже не надо. Если ты стерва высшей пробы, запросто охмуришь свободного.

Видишь ли, любовь, замешанная на чужих слезах, да если там и детские слезы есть, боком выйдет. Через двадцать лет, да выйдет.

Имею право на эти слова.

… Мне было двадцать. Резвая, молодая и красивая, я сунулась в чужое гнездо. А там птенец уже подрастает.

Моя мама руки заламывала. От чужой семьи старалась отвести и обзывала меня исключительно нехорошо.

Я огрызалась на маму (царство тебе небесное, хорошая моя!) и по прутику растаскивала то гнездо.

Чужой муж стал моим мужем. Птенец остался без отца.

Мы родили двух детей. Дом наш был полон добра. Но он был холоден и пуст. В его стенах не прижилось счастье. В них не хозяйничала любовь, а сквозили тоска и отчужденность.

Двадцать лет мы так жили. Нет, это не было несходством характеров. Это было уродство отношений, под жернова которых попала в первую очередь я. Такое возмездие. За бабье вероломство. Дурость.

Подлость. Поняла позже. Но было поздно.

Мы разошлись. Едва ли не в день смерти моей мамы. (Знак судьбы здесь какой-то, что ли?!)

Муж, спустя годы, сладил другую семью.

Я ненавижу порой себя. Мне по-человечески жаль бывшего мужа. Он столько лучших лет на меня извел, а взамен: «Я тебя не люблю…», «Давай разойдемся…», «Ты мне чужой…»

Он так и остался для меня чужим, хороший и очень порядочный мужик. И не потому, что я была сволочью, мерзостью и рога наставляла. Я была нормальная. И он очень любил. Но мне рядом с ним было никак. Ну совсем никак.

Он ведь для другой предназначался. А я украла. (Кажется, впервые в жизни я вслух произнесла это слово.)

Перечитала. Грустная глава получается. Но и предмет разговора ведь не веселый, согласись.

… Позже в моей одинокой жизни были мужчины. И женатые тоже. Жен, правда, ради меня больше никто не бросал. Но в постель норовили забраться. Иногда уступала.

А по утрам они уходили. К своим женам. К своим клушкам, кошелкам, телушкам. Они несли им себя, оставляя мне – меня, один на один с одиночеством и гадким привкусом ничейности.