Назову своей

Всё выхватил взгляд Игната, ничто не ушло от внимания: чистые, наутюженные занавески, которым лет двадцать прошлой весной исполнилось; отсутствие пыли на всех поверхностях, чистые, свежеокрашенные подоконники с цветами, в основном алоэ, каланхоэ, герань; иконы в красном углу с двоеперстием.

– Зачем тебе её согласие? – отозвался Ермолин, которого хотелось попросту придушить, а не вести чинные разговоры.

– Мне Шурино согласие ни к чему, а вот мать своих будущих детей спросить стоит, – прищурившись, ответил Игнат. – На всю жизнь беру жену, уважить лишним не будет.

– И то верно, – вдруг кивнул Ермолин.

 – Настька! – крикнул он, от чего средняя дочь подпрыгнула на месте. – Ключ знаешь где, – это уже буркнул в спину подскочившей Насте, которая рванула в центр комнату, упала на колени и начала откатывать потёртый палас.

Через несколько секунд показался амбарный замок, пристроенный прямо на дощатом полу, запиравший вход в подпол. У Игната похолодело в груди. Тварь! Запереть девчонку в подполе, сыром подвале, среди Сибири, где и летом редко бывает жара – обречь на простуду как минимум.

Уже через минуту Шура появилась посредине комнаты.

Она рефлекторно отступала от зияющей дыры в полу, обхватывая себя тощими, бледными ладонями, в то время как Настя накидывала на неё старое покрывало с кровати, таким отработанным движением, что у окружающих кровь в жилах стыла.

Исус Христос**, если ты существуешь, помоги, не дай совершить тяжкий грех – убить грёбаного фанатика, абьюзера, не ценящего ни свою жизнь, ни жены, ни дочерей. Игнату приходилось убивать, такова правда его профессии. Но гибель врага, такого же военного, как он сам, и смерть гражданского, пусть трижды идиота – это разные смерти.

– Всё слышала? – Ермолин тяжело посмотрел на Шуру, та мелко закивала, бросив перепуганный, короткий взгляд на Игната.

– Пойдёшь за него, – якобы спросил отец у дочери, звучало даже не утверждением, а приказом.

– Кого Бог пошлёт, за того и пойду, – пролепетала Шура, ещё раз быстро глянув на Игната, в уголках глаз прятался страх, настолько явно читающийся, что Игнату снова захотелось орать матом.

Словно в средневековье провалился, смотрел глазами современного человека на творящийся беспредел и не понимал происходящее.

Не мог принять ни умом, ни сердцем.

– Значит, согласна, Шура? – повернулся он в сторону девушки всем корпусом, поймал перепуганный взгляд, вынудил смотреть в глаза не отрываясь, и удерживал её взгляд, не позволяя отвернуться.

Мысленно просил одного: скажи «нет», откажись, пошли этот цирк с клоуном-отцом в такие причудливые дали, какие его жалкая душонка не видела. Откажись. Откажись! Я отвезу тебя в любой город, сниму квартиру, дам шанс на новую, счастливую жизнь, которую ты заслуживаешь. Прояви характер.