Назад в СССР 2

— В процесс нельзя вмешиваться. Я не смогу так работать. Расскажи про подбородок.

— Подбородок нескучный, будто из кирпича вытесан. Не сказать, что массивный, но и немаленький. Средний, но формой силу хозяина выдает.

— А рост, вес примерно какой у него?

— Какая разница? — я недоуменно развел руками. — Ты же морду рисуешь, а не всего человека.

— Разница есть. Все элементы внешности взаимосвязаны. Я должен иметь полное представление о натурщике.

— Натурщик… Рост средний или чуть выше. Телосложение без пуза и жирка, как у спортсмена или сталевара, что в горячем цеху за смену весь жирок вытапливает. Ну что, готово?

— И теперь не все готово. Как говорится, стрижка только начата…

Мы просидели еще минут двадцать. Наконец, Карл откинул рукой челку и с удовлетворенным видом развернул к нам мольберт. Мы с Погодиным раскрыли рты. Первым пришел в себя Федя:

— Дядя Карл, это что за Чапаев?

— Да это не Чапаев! — подхватил я. — Это Бармалей какой-то! Маркс твою Энгельс! Откуда усы-то у него появились?! А?

— Ну ты так описал, — оправдывался художник, — что я подумал, образ без них будет неполон. Усы — это символ зрелости и мужественности.

— Ядрен-батон! К черту символы! Ты не плакат рисуешь, а портрет преступника. И почему у него морда на дуболома из армии Урфина Джюса похожа? Я же человека просил нарисовать! Не похож на шубника! Перерисовывай.

Я даже потянулся, чтобы сорвать поганый листок с мольберта. Карл Генрихович, конечно, не дал, удержал его ладонью.

— Не могу я со слов творить. Искусство на мелочные придирки разменивать!

— Придирки? Да с таким портретом мы кого искать должны? Нет такого человека в природе, и это уж точно не наш мошенник!

— Простите, но я не могу работать, когда на меня давят. Что мог, то сделал.

— Ладно, дядя Карл, — снисходительно проговорил Федя. — И на этом спасибо. Ты уж извини моего друга за резкость, просто он на тебя надежды возлагал. Я сразу знал, что ничего не выйдет. Не можешь ты портреты рисовать со слов. Не привык ты по указке работать. Всегда такой был.

— Вот и я про то же, — распушил хвост художник. — Я птица вольная, высокого творческого полета. Не могу под дулом у мильтонов творить.

— А это мысль, — на моем лице появилась гаденькая улыбка, я повернулся к Феде. — Если и вправду на него ствол навести?

Художник хотел что-то сказать, но задохнулся от возмущения, лишь хлопал глазами.

— Да ладно, шучу я. Спасибо, Карл Генрихович, что не отказал. Но ты на досуге про Веру повспоминай все-таки. Может, вспомнишь еще что… А мы тогда к тебе больше приходить не будем. Обещаю…

* * *На следующий день прямо с утра в кримотдел приперли тот самый ящик с инструментами, который в пылу погони бросил лжесантехник, на дактилоскопическую экспертизу.