Все в его поцелуе

Вдруг это секрет, что я читаю ваш дневник.

Гарет подумал об отце, который, возможно, захочет получить дневник, узнав, что он у него.

– Это секрет до тех пор, пока я не решу иначе.

– Наверное, лучше ничего не говорить, пока вы не узнаете, что в нем написано.

– А что вы узнали?

– Ну...

– Говорите же!

Она немного подумала, собираясь с мыслями.

– Я не знаю, как ответить повежливее.

– В моей семье вежливость не в ходу.

– Ей не очень хотелось выходить замуж за вашего дедушку.

– Да, вы уже об этом упоминали.

– Вы не поняли. Она действительно не хотела выходить за него замуж.

– Умная женщина. Все мужчины в моей семье упрямые идиоты.

Гиацинта улыбнулась:

– Включая вас?

Ему следовало это ожидать.

– Вы не могли не спрашивать?

– А вы?

– Полагаю, что нет. Что еще она написала?

– Не очень много. Ей было всего семнадцать лет, когда она начала вести дневник. Ее родители настаивали на этом браке, и она написала на трех страницах о своих расстроенных чувствах.

– Она была сильно расстроена?

– Должна сказать, что немного больше, чем сильно расстроена, но...

– Остановимся на первоначальном варианте.

– Хорошо, так будет лучше.

– Как они познакомились? Она написала?

– Нет. Похоже, ваша бабушка начала писать дневник уже после их знакомства. Хотя она сослалась на какой-то раут в доме ее дяди, так что, возможно, это произошло именно там.

– Мой дедушка совершал большое путешествие. Они познакомились и поженились в Италии, но больше мне никто ничего не говорил.

– Не думаю, что он ее скомпрометировал, если вы это хотите узнать. Она написала бы об этом в дневнике.

Гарет не удержался и поддел ее:

– А вы?

– Простите?

– Вы бы написали об этом в своем дневнике, если бы кто-нибудь вас скомпрометировал?

Она покраснела, отчего Гарет пришел в восторг.

– Я не веду дневника.

Это ему понравилось еще больше.

– Но все же...

– Но я не веду.

– Трусиха, – тихо сказал он.

– А вы бы доверяли свои секреты дневнику? – парировала она.

– Нет, конечно. Если бы кто-нибудь его нашел, это было бы нечестно по отношению к людям, о которых я писал.

– Людям? – переспросила Гиацинта.

– Женщинам, – сверкнул он очаровательной улыбкой.

Она снова покраснела. Многие женщины при этом выразили бы негодование или, во всяком случае, притворились бы рассерженными, но не Гиацинта. Она лишь слегка поджала губы – наверное, чтобы скрыть свое смущение, а может быть, чтобы не наговорить лишнего.

Гарет неожиданно понял, что получает удовольствие от беседы. В это трудно было поверить, поскольку он стоял рядом с пианино, украшенным ветками, и ему предстояло провести остаток вечера, избегая пастушку и ее честолюбивую мамашу.

– Неужели вы такой ужасный, каким вас представляет молва?

Гарет удивленно воззрился на Гиацинту.

– Нет, но никому об этом не говорите.