Невеста тирана (СИ)

— Так чему в ваших исканиях мешал зверь?

Она вздохнула, хотела, было, вернуть шемизетку на место, но передумала, выставляя свое увечье, как вызов.

— Оно начало расползаться…

Фацио сцепил зубы, видя, что мать попросту игнорирует вопрос. Но она уже сказала достаточно. Через мгновение она пожалеет о своей откровенности.

— И поэтому вы решились на убийство? Надеялись, что вас это спасет?

Мать картинно нахмурилась:

— Чем мне здесь поможет смерть какого-то зверя? Повторяю еще раз: я не виновна. В твоем присутствии Доротея скажет все, что угодно.

— Не зверя. — Фацио покачал головой. — Моего отца.

Мать испуганно замерла, словно ее заморозили, наконец, выкатила остекленевшие глаза:

— Что?

Фацио опустил голову, молчал. Признания ему не были нужны — он уже получил непреложные доказательства. Отца никто не любил. Его смерть никого не огорчила. Но поступок остается поступком.

Он посмотрел на Джулию, опустившую голову. Одна мать изыскала способ, чтобы оберегать с того света, а другая — лишь уничтожала и отравляла все, к чему прикасалась.

Фацио повернулся, чувствуя, как от напряжения заломило над переносицей:

— Мне все известно, матушка. Я не желаю ни ваших оправданий, ни ваших слез.

Она подалась вперед:

— Фацио, опомнись! Я не виновна! Не виновна!

— Я не запятнаю своей и вашей чести. О сказанном здесь кроме нас троих никто не узнает. Однако вчерашний случай придется признать, потому что есть свидетели. Вы же сами так обставили. И сами бросались словами.

Мать тут же переменилась, желчно скривилась, вытянула шею:

— Чтобы твоя… — она сморщилась, будто сглатывала желчь, — жена… Будущая жена… не предстала лгуньей?

Она уже ничего не отрицала… будто мигом позабыла, что надо отрицать."

"— Прекратите изворачиваться, матушка. Сегодня же вечером вы публично признаетесь в содеянном вчера и объявите, что желаете спасительного уединения и праведной монастырской жизни. Я приказываю вам отправиться в Гаярдо, к настоятельнице Жуиле, где вы примете сан. Могу заверить, что приют, которому вы покровительствовали, не лишится финансовой поддержки и перейдет на попечение моей жены, если она сочтет возможным взять на себя эти… заботы. В противном случае я найду ответственное лицо.

Мать побелела, сделалась какой-то острой, будто резко постарела. Даже привстала в своем кресле:

— Нет! Ни за что! В монастырь? Ты с ума сошел! В Гаярдо?! Только через мой труп!

Фацио и не ожидал иного. Он просто смотрел, как мать суетливо металась в кресле. Как странно было видеть ее без неизменной шемизетки… Будто другая женщина, чужая. Впрочем… она всегда была чужой. Ее голая шея казалась длинной и тонкой, алебастрово белой, подвижной и хрупкой. Одно неверное движение — и голова поникнет, как срезанный цветок.