Невинная для Лютого. Искупление

Я ринулся к кроватке Надюши, но дочь мирно спала на животике, подложив под пухленькую щечку кулачок и тихо посапывая."

"Не стал я называть ее Милой. Не смог, после того, что узнал. Надеюсь, что Ангел меня простит за это, когда придет в себя. А она обязательно придет, вернется ко мне. Я верил, продолжал верить несколько месяцев и рычал на всех, кто смел говорить, что у Ангелины нет шансов.

Увольнял врачей, которые не могли ничего сделать, нанимал других, самых опытных, самых дорогостоящих. Я готов был обнищать, только бы Лина открыла глаза. Выгонял прочь всех, кто хоть раз заикался, что мне стоит жить дальше ради детей и оставить в покое измученного Ангела — она не жилец.

Пока сердце бьется, я буду ее ждать.

Я прошел по комнате, утопая босыми ногами в мягком ковре, и остановился у комода. Там, внутри, все еще аккуратно сложены вещи Ангелины: ее белье, маечки, колготки, кофты, брючки. Они все еще хранят ее запах, и я боюсь открывать шкафчики, чтобы ненароком не отпустить-уничтожить тонкую нить, связывающую меня и ее. Будто боялся, что, когда аромат нежной кожи перестанет меня преследовать, она…

Умрет?

Нет, я не отпущу! Не отпущу тебя, Ангел. Вот хоть бей меня, ругай, я не могу.

Посмотрел на свое отражение. Высох, потемнел, зарос. Похож на старого медведя. Мне давно на себя плевать, я дышал и жил ради надежды снова услышать голос Ангела. Ради детей тоже, но… именно жена не давала мне шанса впасть в уныние.

Волосы прилично отросли, торчали во все стороны бесформенной прической, зато теперь малышке было за что схватиться. Дочь поправилась, округлилась, кушала с аппетитом, агукала и искряще смеялась, а вчера я поймал ее осознанный взгляд и понял, что в посветлевших нежно-голубых радужках ищу отражение любимой.

Ловлю знакомую улыбку, изучаю красивую форму лица, изгиб бровей, капельки глаз. И очень скучаю. Хоть и приезжаю к Лине каждый день, из-за чего приходится на несколько часов оставлять детей на тетю, все равно тоскую.

Ведь она молчит. Не кричит, что я жестокий. Не обвиняет в том, что я сделал. Не ревнует к Насте. Не заставляет меня сатанеть от присутствия ловеласа Звонарёва. Не делает по-своему, не злит и не заставляет меня лопаться от нетерпения прижать тонкую фигурку к себе.

Она просто лежит. Зависла между жизнью и смертью и не может выбрать, где лучше.

— Вернись ко мне, Ангел, — повторяю каждый раз, уходя домой. И она не отвечает.

Трудно сказать, как я живу дальше. Как-то.

Похожее состояние было, когда умерла Мила, но тогда я существовал ради мести и смерти, а сейчас ради жизни. Двух, а вернее, трех.

— Мама! — закричал Саша в соседней комнате. Я побежал к нему и подался к кровати. Сын метался по подушке, но не просыпался. — Мама, не уходи!

В сердце больно вошел кол. Я схватил сына за плечи и хорошо встряхнул.