Невинность в расплату

Врага, что уничтожил мою…

Мою кого!?

Мою ее!!!

Мою, мать вашу!

Мою хрупкую. Нежную.

Такую, к которой и прикасаешься с трепетом.

Едва-едва проводишь пальцами по коже, а уже печет.

Уже горит.

И дергает, И понимаешь, что прикасаешься к ней, как….

К богине!

Потому что она недостижима. Та, которую можешь видеть только в снах! Без права прикоснуться. И ты слишком мелок для того, чтобы такой владеть!

Вся мишура внешнего сбрасывается вмиг.

Разносится тупыми рваными ошметками, разрываясь в клочья.

Она. Она. Единственный смысл. Единственный воздух, который способен завести тот мотор, что под ребрами! Ни хрена не для того, чтобы просто качать кровью.

Поддерживать жизнедеятельность. Да и разве это жизнь, без нее! Разве я прежде знал, что это значит, быть живым? Дышать воздухом? На полную грудь?

Нееееет!

Это не жизнь! Это бред и галлюцинация, вот что это было! То, за что я хватался, как тот, кто без кислорода пытается жадно глотнуть воздух!

Это херня.

Сила. Сила, но блядь, неживая! Мертвая! И ради чего?

Бабок? Власти? Статуса и репутации?

Но и они. Такие же неживые. Такие же мертвые!

Только сейчас.

Только сейчас вижу. Ясно понимаю. Так ясно, что режет глаза. Как безумно яркий свет в полумраке.

Мы же не живем! Мы же как в склепе. Покойники, что решают такие же покойничьи мертвые дела.

А она…

Она единственная живая! Настоящая! С одного взгляда ее, эту жизнь, настоящую, истинную во мне пробудила!

И, мать вашу, да! Да и тысячу раз!

Это больнее, чем удары, которыми меня Верминский колошматил.

Это, блядь, в сто раз хуже, чем та гребанная пустыня, из которой надо было выбраться!

Это чувства. То, что с детства привык в себе вытравливать.

Иначе сломаешься. Дашь слабину. Сдохнешь.

Но, блядь, это единственное, что способно заставить чувствовать себя живым!

— Прости меня, — едва выдыхаю, падая лбом на ее бледный лоб.

— Прости, любимая. Слишком долго. Слишком долго я дрался с призраками, которые ничего не стоили! Слишком долго не понимал, что ломаю годами наработанное, что считал благом! И что ничего не стоило!

— Бадрид…

— Уйди, Ирма. Просто уйди.

Опускаю пистолет.

Да. В этой ярости я готов был пристрелить не только Гедеона. Всех. Каждого. Кто видел. Кто мог.

Но ни хера не удержал!

Но только я. Только я виновен во всем по-настоящему!

И теперь. Когда ее локоны разметались по земле, а лицо покрылось смертельно бледной коркой, я никого. Никого не прощу! И больше всего самого себя!

— Мари!

Единственное, что рвется хрипом из глотки.

Если ты меня слышишь. Если ты и правда любила. Тем, истинным чувством, которое пожирает меня изнутри. Плавит и выкручивает конечности. Тогда ты знаешь. Ты знаешь! Ничего нет сильнее этого яда! Этого безумия! Оно выше. Оно сильнее смерти.