Чужестранка

Я по ее просьбе нес два ведра молока из коровника на сыроварню и всю дорогу строил планы, как я прижму ее за дверью, где некуда увернуться, и поцелую. Но руки у меня были заняты, и она должна была открыть дверь, чтобы я прошел. Так что я как раз и оказался в углу за дверью, а Тиб подошла ко мне, взяла за уши и поцеловала. И молоко пролила.

— Памятный первый опыт, — засмеялась я.

— Сомневаюсь, что для нее он был первым, — сказал Джейми. — Она знала об этом гораздо больше, чем я. Но занимались мы поцелуями недолго. Дня через два ее мать накрыла нас в кладовой. Она ничего такого не сделала, только зло на меня поглядела и велела Тибби идти обедать.

Но как видно, рассказала Дугалу.

Если Дугал Маккензи был готов сражаться зачесть сестры, то даже трудно вообразить, на что он был готов в защиту дочери.

— Дрожу при одной мысли о том, чем это кончилось, — сказала я.

— Я тоже.

Джейми вздрогнул и бросил на меня косой взгляд в некотором смущении.

— Ты знаешь, что молодые мужчины иногда утром просыпаются с… ну, с…

Он покраснел.

— Да, знаю, — сказала я. — Так же как и старые мужчины в возрасте двадцати трех лет.

Ты думаешь, я не замечаю? Ты предлагал это моему вниманию достаточно часто.

— Ммфм. Наутро после того, как мать Тиб застала нас, я проснулся на рассвете. Она мне снилась — Тиб, конечно, а не ее мамаша, — и я даже не удивился, почувствовав на своем члене руку. Удивительно было другое: рука оказалась не моя.

— Но разумеется, не Тибби?

— Разумеется. Это была рука ее отца.

— Дугала! Но как же…

— Я широко раскрыл глаза, и он приветствовал меня очень приятной улыбкой. Потом он сел на постель, и мы с ним славно поболтали, дядя с племянником, приемный отец с приемным сыном.

Он сказал, как он рад, что я живу у него, — ведь собственного сына у него нет и так далее. И что вся семья привязана ко мне и так далее. И как ему ненавистна сама мысль о том, что можно воспользоваться прекрасными, невинными чувствами, которые его дочери питают ко мне, в дурных целях, но он, конечно, рад и счастлив, что может положиться на меня как на собственного сына. Так он говорил и говорил, а я лежал и слушал, и все время он держал одну руку на своем кинжале, а другую — на моей мошонке. Я отвечал: «да, дядя», «нет, дядя», а когда он ушел, я завернулся в одеяло, уснул и видел во сне свиней. И больше не целовал девушек до тех пор, пока мне не исполнилось шестнадцать и я не приехал в Леох."

"Волосы у Джейми были собраны на затылке и перевязаны кожаным ремешком, но короткие концы, как обычно, окружали голову короной, отливавшей в прозрачном, чистом воздухе красноватым и золотым. За время нашей поездки сюда из Леоха лицо его покрылось бронзовым загаром и весь он напоминал осенний лист, весело кружащийся по ветру.