Чужестранка

Но при этом мне хотелось, чтобы этим человеком была я.

Он был укрыт одеялом до пояса, и я наклонилась над ним, чтобы осмотреть его спину. Зрелище оказалось примечательное. Удары кнутом были нанесены на столь одинаковом расстоянии один от другого, что это попросту потрясало воображение. Он должен был стоять, вытянувшись во весь рост, словно гвардеец на параде, пока это делалось. Я глянула на его запястья — следов от веревок нет. Он сдержал слово и не сопротивлялся. Он стоял неподвижно, пока его истязали, выплачивая условленный выкуп за мою жизнь.

Я вытерла рукавом глаза. Он не поблагодарил бы меня за эти слезы над его распростертым телом. Я переменила позу, материя халата слегка зашуршала — и Джейми открыл глаза, хоть и не вполне очнулся. Он улыбнулся мне слабой и усталой улыбкой, впрочем вполне осознанной. Я открыла рот и вдруг поняла, что не знаю, о чем заговорить. Смешно было бы спросить, как он себя чувствует, — совершенно ясно, что самочувствие у него скверное, хуже некуда. Пока я размышляла, он заговорил первым:

— Клэр? У тебя все в порядке, любимая?

— У меня?! Господи, Джейми!

Слезы собирались пролиться, но я старалась их удержать, громко сопя и часто моргая глазами. Он медленно поднял здоровую руку, так медленно, словно она была отягощена цепями, и погладил меня по голове. Хотел привлечь меня к себе, но тут я впервые подумала о том, как ужасно я выгляжу: лицо исцарапано и перепачкано, волосы слиплись от черт его знает какой грязи, сказать неприлично.

— Иди ко мне, — сказал он. — Я хочу потрогать тебя хоть немного.

— Но я вся в крови, и вообще…

Я сделала безуспешную попытку привести в порядок волосы.

В ответ послышалось некое слабое подобие смеха — большего ему не позволили сломанные ребра.

— Матерь Божья, да ведь это же моя собственная кровь, англичаночка! Иди сюда!

Его рука обняла мои плечи. Я опустила голову ему на подушку, и так мы полулежали у огня, черпая друг у друга тепло и силу. Он легонько коснулся пальцем ранки возле моего уха.

— Я не надеялся снова увидеть тебя, англичаночка. — Голос у него был низкий, охрипший от виски и криков. — Как я рад, что ты здесь, со мной.

Я выпрямилась.

— Не увидеть меня снова! Почему это? Ты считал, что я не смогу вызволить тебя?

— По правде сказать, да. Но я боялся сказать тебе об этом, боялся, что в таком случае ты заупрямишься и откажешься покинуть меня."

"— Я заупрямлюсь? — возмутилась я. — Кому бы и говорить об упрямстве!

Последовала пауза, которая как-то неловко затянулась. Я должна была расспросить его о вещах, существенных с медицинской точки зрения, но щекотливых в личном плане.