Норвежский лес

И хочется на него заорать: «Иди к богатеям и попробуй там это сказать!» Слушай, как ты думаешь, фининспекторы изменятся после революции?

– Очень сомневаюсь.

– Тогда я не верю в революцию. Я верю только в любовь.

– «Пи-ис», – сказал я.

– «Пи-ис», – сказала и Мидори.

– Куда мы идем, кстати? – поинтересовался я.

– В больницу. Отец там лежит, и сегодня мне нужно весь день за ним присматривать. Моя очередь.

– Отец? – удивленно воскликнул я. – Разве он не в Уругвай уехал?

– Враки все это, – как ни в чем не бывало сказала Мидори. – Только собирается. Уже очень давно. Да только куда ему ехать? Он из Токио-то ни разу не выезжал.

– А что с ним?

– Говоря откровенно, вопрос времени.

Я продолжал идти молча.

– То же, что и с матерью. Вот и все. Опухоль мозга. Поверишь? Лишь два года, как от этого мама умерла. Теперь вот у отца – опухоль мозга.

В университетской больнице – отчасти из-за воскресенья – было столпотворение посетителей и ходячих больных. Витал ни с чем не сравнимый госпитальный дух. Все было пропитано смесью дезинфицирующих средств и букетов посетителей, мочи и матрасов; еле слышно семеня, сновали по коридорам медсестры.

Отец Мидори лежал в двухместной палате ближе к дверям. Будто распластанный подраненный зверек. Он не шевелился. Свешивалась левая рука с капельницей. Исхудавший и щуплый – казалось, он будет худеть и усыхать дальше. Голова обмотана бинтом, посиневшая рука вся истыкана уколами. Он рассеянно смотрел в некую точку пространства, а стоило мне войти, едва перевел на нас глаза, налитые кровью, и спустя секунд десять уже вернул ослабленный взгляд в прежнюю точку.

По этим глазам можно было понять, что человек скоро умрет. В его теле почти не оставалось жизни. Лишь какой-то призрачный след былой силы. Так ждет сноса обветшавший дом, из которого уже вынесли мебель и всякую утварь. Вокруг его потрескавшихся губ, как бурьян, местами торчали клочки щетины. У меня пронеслось: «Борода у него, видать, тоже обессилела».

Мидори поздоровалась с тучным мужчиной средних лет, лежавшим на кровати у окна. Тот не мог разговаривать и только, улыбнувшись, кивнул в ответ. Потом два-три раза кашлянул, попил воды из стакана у изголовья, неуклюже повернулся набок и уставился в окно. Там виднелись только столбы и соединявшие их провода. И больше ничего. Даже завалящей тучки не было.

– Папа, как дела? В порядке? – заговорила Мидори, приблизив губы к самому уху отца. Точно проверяла звук микрофона. – Как ты себя чувствуешь?

Отец еле-еле зашевелил губами.

– Пло…хо… – произнес он, даже не произнося, а как бы выдувая сухим воздухом слова из глубины гортани. – Голо…ва…

– Что, голова болит? – спросила Мидори.

– Да… – ответил отец. Похоже, слова длиннее двух слогов были ему не под силу.