Норвежский лес

Официант вернул карточку, Нагасава сверил сумму и поставил подпись. Мы встали и вышли из ресторана. Нагасава собирался поймать такси, но Хацуми его остановила.

– Спасибо, но сегодня я больше не хочу тебя видеть. Можешь не провожать. Спасибо за ужин.

– Как хочешь, – сказал Нагасава.

– Меня проводит Ватанабэ, – сказала Хацуми.

– Как хочешь. Только Ватанабэ – почти такой же. Как я. Добрый и обходительный, но не способный любить от всего сердца. Постоянно где-нибудь открывает глаза и чувствует только жажду. Я это знаю.

Я остановил такси, посадил Хацуми и сказал Нагасаве:

– Ладно, что поделаешь? Поехал провожать.

– Прости, – лишь извинился он. Похоже, голова его начинала заполняться совсем другими мыслями.

– Куда поедем? Вернешься на Эбису? – спросил я у Хацуми. Ее квартира располагалась в том районе. Но она замотала головой. – Тогда где-нибудь выпьем?

– Ага, – на этот раз кивнула она.

– На Сибуя, – сказал я водителю.

Хацуми скрестила руки, закрыла глаза и забилась в угол машины. Иногда в такт движению поблескивали золотые серьги. Ее платье цвета ночной грусти было сшито будто на заказ, под этот мрачный угол такси. Накрашенные светлым красивые губы как бы застыли на полуслове. Глядя на нее, я, кажется, понял, почему Нагасава выбрал ее своей особой спутницей. Вокруг навалом женщин куда красивее Хацуми. И такой человек, как Нагасава, мог бы заполучить их сколько угодно. Но нечто в ней цепляло душу. Исходящая от женщины сила невелика, но может всколыхнуть сердце мужчины. Пока такси ехало до Сибуя, я неотрывно смотрел на Хацуми и думал: что же это за колебание чувств, которое она вызывает в моем сердце. Но до последнего так и не смог понять.

А догадался об этом спустя двенадцать или тринадцать лет. Я приехал в городок Санта-Фе штата Нью-Мексико взять интервью у одного художника, вечером зашел в пиццерию, где за едой и кружкой пива смотрел на красивейший, словно чудо, закат. Весь мир покраснел. Всё окружавшее меня – руки, тарелки, столы. Причем, такой яркой краснотой, будто с головы до пят меня окатили клюквенным соком. И вот посреди этого внушительного заката я вспомнил Хацуми. И понял, чем же было то, что заставило тогда содрогнуться мое сердце. Неудовлетворенное страстное желание отрочества, которому уже никогда не суждено сбыться. Очень давно я где-то оставил свое прежнее невинное влечение и все время даже не вспоминал о нем. Хацуми всколыхнула долго дремавшую у меня внутри частичку самого себя. И когда я почувствовал эту печаль, впору было только плакать. Она действительно… действительно была особенной женщиной. И кто-то должен был хоть как-то ее спасти."

"Но ни Нагасава, ни я сделать этого не смогли.