Обольстительница в бархате

И хотя сейчас город вряд ли можно назвать пустым, те, кто еще остался, старательно избегали нас, явно рассчитывая не отставать от своих модных сверстников в период летних каникул.

«Ассамблея красоты», август, 1823 г.

Ночь была теплой, и предыдущие пассажиры опустили окно в карете. Понимая, что без труда дотянется до ручки на дверце, Леони притворилась, что обессилела, и устроилась в уголке своего сиденья. Лисберн сел напротив. Но когда она вскочила, чтобы открыть дверцу, тут же оказался на ногах и снова усадил ее."

"Леони вспомнила, с какой скоростью он среагировал в Британском Институте, когда перехватил ее, не дав упасть. Из всех мужчин в мире ее похитил тот, у кого молниеносные рефлексы.

— Гони! — крикнул он кучеру. После этого Лисберн поднял окно больше чем наполовину. — Хорошенькое получится похищение, если ты сбежишь до его начала. — Он откинулся на спинку сиденья.

В этот час Сент-Джеймс-стрит была пустой, и кучер смог гнать коней во весь опор. Даже если бы ей удалось быстро опустить окно и выпрыгнуть наружу, она наверняка свернула бы себе шею.

Паника овладела ею. Но Леони не была самоубийцей.

Она села прямо и сложила руки на коленях. «Думай», — сказала себе. Все-таки она из рода Нуаро. И Делюси. Она обязательно выберется отсюда.

Но чтобы думать, нужно было успокоиться, а этого не удавалось. Леони попыталась подсчитать количество гостей на балу, соотношение мужчин к женщинам и процент дам, которые не были одеты в наряды от «Модного дома Нуаро». Не помогло. Она принялась разрабатывать план.

Тем временем карета миновала Пиккадилли и свернула к Квадранту. В голове у нее рождались планы, один за другим, и так же один за другим отвергались как невозможные и безумные. Она была в растерянности — в состоянии, которое ненавидела всей душой. Слезы навернулись на глаза, и от этого Леони по-настоящему разозлилась. Чем дальше они уезжают от Сент-Джеймс-стрит, тем труднее ей будет добираться до дома. У нее не было с собой денег, чтобы нанять другую карету. С каждой минутой обратная дорога становилась длиннее, а газовые фонари уже не могли разогнать уличную темноту. Но освещенная или нет, улица Риджентс-стрит была небезопасной для одинокой женщины в такой час.

Для обычной женщины — возможно, но только не для Леони Нуаро! Разве она не ходила в одиночестве по куда более опасным для здоровья кварталам в Париже и в других городах?

Но тогда Леони была ребенком, потом подростком, одетой так, чтобы не привлекать к себе внимания. В те дни она не одевалась роскошно и не носила драгоценности. Марселина настояла, чтобы она надела ее жемчуга. Жемчужина, которая сейчас прижималась к ее горлу, была просто огромна. Даже если она снимет драгоценности…

Дура! Никчемная дура! О том, чтобы идти пешком, одной, не могло быть и речи.