Обольстительница в бархате

— В какие игры ты играешь? Ты привез меня, чтобы я привела в порядок твои счета? Мне казалось, твой секретарь…

— Что за абсурд! — удивился Лисберн. — Я привез тебя, чтобы ты объяснила логически и разумно, почему не хочешь выйти за меня. Если нужно, раздели лист на две половинки, на одной выпиши все «за», на другой — все «против». Если потребуется что-нибудь, звонок вон там. — Он показал на кнопку рядом с каминной доской. — Или открой дверь, за ней стоит лакей, он подаст, что нужно. Его зовут Джон.

Подойдя к двери, помедлил.

— Могу прислать тебе Аттриджа со списком моих активов и пассивов, но мне кажется, ты уже имеешь ясное представление о размерах моего состояния.

Она наконец обрела голос.

— О, Лисберн, как будто меня это волнует!

— Это голос эмоций, — остановил он ее. — Если бы тебе нужно было инвестировать в меня деньги, тебя бы это волновало. Отнесись к этому вопросу как к инвестиции. В свою жизнь.

И вышел, закрыв за собой дверь.

* * *Лисберн ждал, сколько мог, но когда прошло два часа, его терпение иссякло.

Он открыл дверь в кабинет. Поднос с напитками был опустошен. Вид у нее тоже был опустошенный.

Леони сидела, подперев щеку одной рукой, во второй было зажато перо. Губы у нее дрожали.

Она подняла голову. Глаза наполнились слезами.

— О, Саймон! — Вскочив из-за стола, бросилась к нему. Его руки сомкнулись вокруг нее.

Саймон. Наконец-то!

— Я тебя люблю, — сказала она, уткнувшись ему в шейный платок. — Но как можно разнести это по колонкам? Два ярда того и шесть элей этого. Как и чем можно измерить любовь? Ты же знаешь, как это случается. Маленькое чудовище Купидон или Эрос, или как его там, посылает свою стрелу, и ты готов. Любовь невозможно взвесить и измерить. Это ведь не шелк или что-нибудь в таком роде — столько-то бантов, столько-то вышивок. Что мне указать в графе «за»? Его красивые глаза? Звучание голоса? Аромат кожи? То, как изящно повязан его шейный платок? Я все выписала, но в этом нет смысла.

Ноющее чувство в его груди начало ослабевать.

— А ты еще добавь в эту колонку желание сделать все, что в моих силах, чтобы ты стала счастливой. — Он поцеловал Леони в макушку, стараясь, чтобы разные штуки, украшавшие ее прическу, не проткнули ему глаз. — Надеюсь, ты включила сюда и мои достоинства.

— Все до единого, — всхлипнула она. — Даже те, о которых не говорят на людях."

"Лисберн рассмеялся. Он ничего не мог с собой поделать. Он не мог понять, почему полюбил ее или каким образом и когда вообще влюбился. Все было так, как сказала она: любовь невозможно взвесить и измерить. Однако Леони заставила его смеяться, заставила его ум работать, и он не чувствовал себя по-настоящему счастливым, пока не нашел ее. А он уже потерял надежду на то, чтобы вновь почувствовать себя по-настоящему счастливым.