Один против Абвера

Из кузова выгружались солдаты, разлетались свирепые, гортанные команды. Почему немцы не поехали дальше? Испугались, что мост не выдержит?

Люди бежали по настилу, выходили из-под огня. Кто-то захрипел и упал у Саблина за спиной. Он резко обернулся — Семашко! Старший лейтенант лежал на боку, царапал пальцами настил.

Но пролет уже обрывался, люди разлетались, залегали на склоне. Алексей ввалился в какой-то колкий кустарник, но боли не почувствовал. Сердце его сдавила тяжесть. Все проскочили, выбрались из опасной зоны, только Семашко остался. Эх!..

— Командир, не высовывайся, не лезь, он уже умер, — прохрипел Черкасов, гнездясь на другой стороне проезда.

Он был страшен, в лице ни кровиночки.

Красноармейцы сохраняли невозмутимость, выискивали приличные позиции.

Грузовик стоял на том же месте. Солдаты вермахта на дорогу не лезли, ползли по обочинам.

Алексею вдруг показалось, что Семашко задрожал, шевельнулись пальцы. Неужели жив? Саблин перекатился через косогор, пополз по настилу. Застучали пули, полетели щепки. Он застыл, уперся лбом в холодный накат.

— Командир, назад, не дури! — выкрикнул ему в спину Черкасов. — Витьке уже не поможешь.

Все же капитан решил попробовать. Не бросать своих! Это впиталось в подкорку. Он снова полз навстречу свинцу и бледным фашистским рожам. На его глазах две пули поразили бездыханное тело. Теперь уж Семашко точно мертв.

Алексей подполз к нему, перевернул. Тоскливые, неживые глаза смотрели даже не на него, а куда-то в сторону. Лужа крови растекалась под телом.

Алексею стало трудно дышать. В глазах у него что-то скапливалось. К черту! Слезами горю не поможешь. От них вообще нет никакой пользы.

— Командир, рви, мы прикроем! — крикнул Черкасов.

Саблин вспомнил, где находится, подобрался, отпружинил и помчался обратно под прикрытием дружного огня. Он прыгнул под откос, затормозил пятками, потом карабкался обратно, глотая слезы.

Немцы не спешили наступать, что-то телились. А до леса не так уж и близко. Бежать туда в зоне прямой видимости будет, мягко говоря, не совсем правильно.

Люди ждали врага, готовились отразить нападение.

Под косогором лежал, свернувшись калачиком, полковник Кляйст.

Олежка Хомчик еле сдерживался.

— Вот сука! Не много ли чести для тебя, господин фон барон! Мы столько людей положили! — пробормотал он, сжал кулак, собираясь привести его в действие, но изменил решение.

Парень отвернулся, стащил очки и начал их яростно протирать несвежим носовым платком. Физиономия его стала другой, какой-то беспомощной.

В этот момент Алексей все понял. Именно этого не хватало немецкому капитану, командующему парадом. Очков! Теперь все встало на свои места.

Вахновский и Кондратьев тогда, в сорок третьем, были вообще ни при чем.