Оплаченный диагноз

Что же мне делать?

Раньше Наталью смешило выражение «хорошая слышимость» применительно к их панельному дому, потому что ничего хорошего в той слышимости не было. Кот мяукнет в соседней квартире – а будто у нее в спальне, прямо над головой. Как в популярном интернет-меме: «Вставай, Наташ, мы там все уронили!»

Теперь-то она поняла, что в их старом доме все было нормально. Вот символические пластиковые стенки-перегородки в госпитальном боксе звук совсем не держали, он проходил сквозь них вообще без потерь.

– Потише можно? – не выдержала Наталья, когда за тонкой стенкой кто-то мучительно закашлялся, а потом вдруг натуральным образом взвыл мужским голосом.

Гос-с-споди, да что ж с ним делают, если он так орет? Руки-ноги без наркоза отрезают? Вроде профиль у заведения совсем другой.

Она так разозлилась на орущего соседа – ее аж затрясло. И почему-то она не сразу сообразила, что это ее сильно знобит. Потом подумала, что страшно сквозит из открытой двери, хотела встать, закрыть, но не могла подняться. Позвать кого-то не догадалась – соображать стала плохо, сознание плавно уходило.

Очнулась в двухместной палате интенсивной терапии. Сама уже кашляла, причем с кровавой мокротой. Почти безразлично отметила, что бабулю с соседней кровати забрали, услышала слово «реанимация» и подумала почему-то – «я следующая».

Потом ее куда-то везли, она просила дать ей позвонить. Сказали: «Потом позвонишь» – и забрали телефон. Она сама разделась, легла. Услышала еще: «Интубируем» – и снова погрузилась во мрак.

Что это было – сон, кошмар, кома?

Она летала – невесомая, полупрозрачная. Прямо сквозь крышу поднялась над прямоугольным строением, увидела бетонный забор, за ним скопление вагончиков-бытовок, просторную автостоянку, машины на ней, людей – приходящих и уходящих, лежащих почти или совсем неподвижно, практически голых, в одних разбухших памперсах, с головы до ног упакованных в белые костюмы с цветными полосами скотча на груди и спине. И еще длинные свертки – застывшие навытяжку тела в двойных черных пакетах.

Слышала, как о ней говорили в третьем лице: «Не старая ведь еще», «жалко», «не вытянет». Кричали, звали: «Наталья, Наташа, Ната!», потом еще строгим басом: «Кузнецова!» – не реагировала. Темно было. Страшно. Почудилось вдруг, что она в подвале, света нет, холодно. И вдруг над ухом дребезжащий голосок: «Я тебе крестик золотой отдам, только спаси меня, доча» – и мягкое сопрано с малороссийским акцентом, нараспев: «Держитесь, бабушка, все будет хорошо…»"

"«Кто бабушка? Я – бабушка?» – слабо удивилась она, с трудом припомнив: в самом деле, есть тот, кто ей дорог. Маленький, кажется, рыжий. Неужто правда внук?

«Все, отмучилась, – печально напело сопрано. – Понятно было, что не сдюжит».