Осень в Сокольниках

Семен воровато оглянулся и протянул Долгушину небольшой, но толстый сверток.

— Ты не в обиде, Семен? — с иронией спросил Долгушин.

— Да что вы, Юрий Петрович, как можно.

— Теперь так: к тебе от меня приедет человек из издательства, поможешь ему организовать продовольственные заказы.

— Трудно, Юрий Петрович.

— Так надо, Семен. И чтобы заказы были как надо, без ненужных банок.

— Крупу-то хоть можно?

— Смотри сам.

— Сколько заказов?

— Штук сто.

— А поменьше если?

— Семен, сколько лет ты меня знаешь?

— Давно.

— Вопросы есть?

— Нет вопросов.

Долгушин повернулся и открыл дверцу машины.

Он ехал в издательство и думал о Грише. Вот же неблагодарная сволочь! Он обязан ему, Долгушину, целовать ноги, а вместо этого опять запил. Интересно, сколько на этот раз продлится гулянка. Четыре бутылки коньяка Грише на три дня. Потом сухое на опохмелку, потом он неделю будет пить валокордин и стонать. Сволочь. Свинья неблагодарная. Придется его поучить. А у Долгушина такие возможности есть. Ох, есть возможности, но хотелось бы без этого, без грубой силы, без «солдат удачи».

У дверей издательства он постоял немного и, придав лицу выражение снисходительной озабоченности, вошел в вестибюль.

Поздоровавшись с вахтером за руку и бросив что-то дежурное о погоде, он поднялся на третий этаж. У дверей комнаты с табличкой «Колмыкова Л. И.» он остановился и, тихо постучав, вошел.

В небольшом кабинете было много цветов и керамики, на стенах висели милые яркие пейзажики, и от всего этого комната казалась веселой и доброй. И человек, сидящий в этой комнате, не мог быть иным, иначе не подобрал бы он с таким вкусом и изяществом акварели на стенах, не росли бы в его кабинете такие прекрасные цветы, которые, если верить старикам, любят добрых людей. Хозяйка была мила и прелестна, ее даже очки украшали, глаза за их стеклами становились больше и глубже.

— Юрий Петрович, — сказала она звучным голосом и протянула руку.

Долгушин бережно взял эту невесомую руку с изящным серебряным кольцом и поцеловал, склонив пробор почти до стола.

— Лариса Игоревна, — тяжело вздохнул он, — повинную голову меч не сечет. Так что спрячьте, спрячьте его в ножны.

— Не принесли, — вздохнула Лариса Игоревна.

— Последний срок до конца сентября.

— Вы пользуетесь моим к вам добрым расположением.

— Причина есть серьезная, весьма серьезная причина. И вы, Лариса Игоревна, меня бранить не будете.

— Ох, Юрий Петрович, Юрий Петрович. — Лариса Игоревна сняла очки, протерла их платком. — Я что? План. Издательский план.

— Я нашел Плюшкина, — сказал Долгушин, усаживаясь на стул.

— Кого?

— Плюшкина. Федора Михайловича Плюшкина. Нет, не того, о котором написал Гоголь. Николай Васильевич просто дал своему герою эту фамилию.