От Лукова с любовью

Я продолжала молча лежать на льду, а брови поползли еще выше.

Что он здесь делает?

– Пойдем, – сказал Иван, глядя на меня с непроницаемым лицом, которое я уже так много раз видела.

Я не встала.

Иван наклонил голову.

Я тоже, с трудом сглотнув, при этом у меня горело горло.

Вздохнув, Иван полез в карман, а потом, когда он вынул оттуда руку, между его указательным и средним пальцами была зажата конфетка «Хершиз Кис»[26]. Он опять вскинул брови, потряхивая зажатой в пальцах конфеткой. Какого черта он носит в кармане шоколадную конфету, было выше моего понимания.

Но я взяла ее, не отрывая от него глаз.

Я развернула ее, как профи, и кинула в рот. Потребовалось примерно три секунды, чтобы сладость смягчила боль у меня в горле, совсем чуть-чуть, но стало легче.

– Теперь ты готова встать? – спросил он, когда конфета уже несколько секунд находилась у меня во рту.

Засунув ее за щеку, я покачала головой, не полагаясь на то, что мои губы правильно выговорят слова, и не желая жертвовать капелькой радости и утешения, принесенного ощущением сладости на языке. Во всяком случае, пока. У меня пульсировало в висках, чего я прежде даже не заметила.

Иван покачал головой, глядя на меня сверху вниз.

Я все еще молчала, пока шоколад таял у меня во рту.

– Я не стану возиться с тобой, если тебя стошнит, – сказал он через минуту, скрестив руки на груди и по-прежнему наблюдая за мной. Чего-то ожидая. Так я подумала.

Однако я не произнесла ни слова. Я просто продолжала сосать шоколад, не обращая внимания на холод за спиной, которая в конечном счете начала гореть от боли.

– Джесмин, вставай со льда.

Я облизала губы, пристально посмотрев на него.

Вздохнув, он откинул голову назад и посмотрел на стропила, вероятно, заметив баннер со своим именем, свисавший оттуда, и думая о том, что докатился до того, что вечером находится здесь, со мной.

Боже. Неужели все думают, что я – эгоцентричная дрянь? Даже он?

Когда он снова вздохнул, пульсация в моей голове стала еще ощутимее.

– У тебя есть три секунды для того, чтобы подняться, или же я утащу тебя отсюда, – произнес он, все еще задрав лицо к потолку, и, вероятнее всего, закрыв глаза, как делал обычно, если я хорошо знала его.

Наступила моя очередь моргнуть.

– Хотела бы я посмотреть, как ты это сделаешь.

"

"Но в глубине души я понимала, что если он сказал, что утащит меня со льда, то, вероятно, так и сделает.

Прищурив глаза, он сказал, по-прежнему четко выговаривая слова:

– Хорошо. Я не потащу тебя. – Что-то в выражении его классического лица с очень легким налетом щетины на щеках насторожило меня, как будто я не могла в это поверить. Это было словно напоминание о том, кем мы были прежде. – Но начиная с этого момента у тебя есть две секунды для того, чтобы встать на ноги.

Или же повисло в воздухе.