От Лукова с любовью

Мой отец шутя говорил, что я способна на проявление только двух эмоций: безразличия и раздражения. Это было неправдой, но он недостаточно хорошо знал меня для того, чтобы понимать это."

"Но, когда я стояла, раздумывая, сплю ли я или же нахожусь под воздействием наркотиков, на самом деле, блин, реально – и теша себя мыслью, что это все происходит на самом деле, что я не нахожусь под действием галлюциногенов, – я слегка испугалась. Я не хотела задаваться вопросом, правда ли это. Потому что а если это неправда? Что, если это какая-то извращенная шутка?

Мне было мерзко оттого, что я чувствовала себя неуверенно.

Я действительно с отвращением страшилась того, что ответ, который я ждала, будет, вероятно, таким, за который я продала бы свою душу.

Но мама однажды сказала мне, что хуже страха – сожаление. Тогда я этого не поняла, зато поняла теперь.

Думая именно об этом, я задалась вопросом, ответ на который существенная часть моего «я» не желала знать на случай, если это не то, что я хотела услышать. «В каком смысле партнершей?» – медленно спросила я, чтобы удостовериться, мучительно пытаясь переключить свои мозги на то, о каком, черт побери, партнерстве идет речь в этом невротическом сне, который казался мне таким правдоподобным. О дурацкой игре в «Эрудит»?

Мужчина, за становлением которого я наблюдала на расстоянии, которое иногда бывало слишком близким, закатил голубые глаза. И, как и всякий раз, когда он закатывал глаза, я в ответ прищурила свои.

– В смысле кататься в паре, – ответил он, словно говоря «в каком же еще смысле?». Словно напрашиваясь на пощечину. – О чем ты подумала? О кадрили?

Я моргнула.

– Ваня! – зашипела тренер Ли, и краешком глаза я увидела, как она хлопнула себя ладонью по лбу.

Но я не была уверена, что это действительно случилось, потому что была слишком занята тем, что пристально смотрела на сидящего передо мной наглеца, говоря про себя: Не делай этого, Джесмин. Будь выше этого. Держи рот на замке…

Но потом тихий голосок, который был мне хорошо знаком, прошептал: По крайней мере, до тех пор, пока не поймешь, чего они в действительности хотят от тебя. Потому что этого не могло быть. Не в этой жизни.

– Что? – спросил Иван, по-прежнему глядя на меня, при этом равнодушное выражение его лица практически не изменилось, если не считать мимолетной ребяческой ухмылки, пробежавшей по его губам.

– Мы говорили об этом, – сказала его тренер, покачивая головой, и если бы я повернулась и посмотрела на нее, то увидела бы, что рассвирепела не я одна. Впрочем, я была слишком увлечена тем, что уговаривала себя быть выше этого.

Но после ее замечания я очнулась и, переведя внимание на женщину, прищурилась.

– О чем вы говорили? – лениво спросила я. Я бы приняла все, что бы она ни сказала. Хорошее или плохое.