От войны до войны

Можно подумать, падение Олларов то же самое, что возвращение Раканов.

– Бордонские дожи обвинили Фельп в том, что он при попустительстве Ургота укрывает корсаров, – Хогберд решил зайти с другого конца.

– А это правда? – Матильда постаралась сделать большие глаза, когда-то у нее это получалось неплохо.

– Кто знает, – барон вздохнул, колыхнулись сложенные на животе короткие волосатые пальцы. У аристократа таких рук не бывает, а у шляпников сколько хочешь. Хогберд – потомок шляпника, а не «чудом выжившего младенца, спрятанного верными слугами». Вот у Робера – красивые руки, и у покойного Эсперадора…

– Я против пиратства, – сообщила Матильда и с улыбкой идиотки добавила: – Оно препятствует торговле.

– Моя принцесса права, как всегда, – Хогберд воспользовался случаем и все-таки поцеловал ей руку. Хорошо, что она утром тискала Клемента и плохо, что Клемент совершенно здоров, лишай Хогберду бы пошел удивительно. Особенно стригущий.

– Бордон будет воевать?

– Ваше Высочество должны понимать, что столкновение между дожами и урготскими и фельпскими торгашами идет на пользу нашему делу. Дорак намеревался закупить у них хлеб, теперь сделка под вопросом.

– А разве нельзя привести зерно по суше? – какую замечательную глупость она спросила! Теперь боров будет полчаса объяснять, что, прежде чем везти зерно в Талиг, его нужно доставить в Фельп, а делается это морем. Как хорошо быть женщиной. Женщина не обязана быть умной, более того, в присутствии уродов умная женщина просто обязана быть дурой…

2Бедная Матильда, угодить на растерзание Хогберду! Любопытно, сколько эта скотина будет тащиться с ними? Хогберда Робер не выносил, но на этот раз от барона была ощутимая польза. Эпинэ опасался, что принцесса примется расспрашивать про «пажа» или, чего доброго, по доброте душевной возьмет «мальчика» в карету. То, что Мэллит выдаст себя через пять минут, Иноходец не сомневался, затея с переодеванием была непроходимо глупой, надо было придумать что-то другое, но что?

Эпинэ ужасно хотелось придержать коня и поравняться с повозкой, на которой трясся «паж», но он терпел. А Альдо хоть бы что! Робер искренне любил друга и сюзерена, но за его отношение к Мэллит был готов свернуть принцу шею. При этом Иноходец понимал, что у него вряд ли хватило бы благородства проливать слезы умиления, глядя на счастье Альдо и Мэллит.

Любовь заботится лишь о себе. Можно сто тысяч раз твердить, что главное – чувства любимой, можно помочь ей воссоединиться с другим, но в глубине души будешь злиться и мечтать о чужом месте. Робер пытался думать о делах, о будущем, о политике, в конце концов, а думал о Мэллит. Какую чушь несут те, кто утверждал, что время и разлука лечат.