Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

Вечером 24 июня Мишуков прошел в шатер Фермора.

– Что есть измена? – спросил адмирал по-английски. – И каково ее карать по Регламенту воинскому? – Добавил потом уже по-русски: – Рази есть смысл, что пруссаки с пушками ушли?

Виллим Виллимович поднял рыжие глаза на старого адмирала.

– Захара Данилыч, – ответил он, как москвич, чисто по-русски, – война ведь имеет еще и законы рыцарства! Без лишней крови удобнее жителей Мемеля к присяге на верность России приводить. Сами в подданство наше лезут – без понуждения!

Апраксин, когда ему доложили об этом «рыцарском» поступке Фермора, пришел к печальному выводу:

– Опять нам из Питера попадет.

Тамотко при дворе охти как мною недовольны: будто сплю я тута… Во, жизнь собачья!

Чтобы оправдать себя перед Петербургом, Апраксин размашисто бросил свою армию вперед – на Кенигсберг, отрезая войска фон Левальда от столицы Восточной Пруссии. На Бестужеве-Рюмине давно горела рубашка, и теперь он подстегивал фельдмаршала действовать смелее – сейчас канцлер нуждался в успехе армии, пусть даже малом, чтобы замолчали его противники.

Апраксин шел вперед – в страхе, в опаске, в поту…

Левальд убрался с войсками далеко за Неман, а русская конница наскоком, словно молния, прочеркнула Тильзит и Инстербург. Кронштадтские галеры, грузно качаясь на мутных рейдах, принимали в свои трюмы галдящие оравы прусских пленных. Кенигсберг пребывал в панике: начальство бежало в Померанию, сея слухи о зверином облике калмыков и казаков…

Гром скоро грянет"

"– Да что он, с ума сошел? – кричала Елизавета.

 – Я гоню его из дому моего, а он не уходит… Бесстыдник какой!

Эта брань относилась к Вильямсу. Все рушилось в блестящей карьере виднейшего дипломата Европы, и страшно было возвращаться в Лондон, где его ждал гнев и без того злобного Питта-старшего. Усиленно интригуя, великобританское посольство в России уже агонизировало. Выброшенный из театра, Вильямс решил доиграть свою роль в балагане.

Постонав для видимости, объявил, что повинуется.

– Поеду через Финляндию и Швецию, – сказал он.

Но через несколько дней вернулся обратно.

– Бури в Ботническом заливе, – оправдывался посол, – закрыли мне путь на родину… К тому же я болен!

Его снова выпроводили из Петербурга. На этот раз он покатил через Курляндию, надеясь по дороге кое-что высмотреть для Фридриха, но скоро его опять увидели на брегах Невы.

– Геморрой, – говорил Вильямс, – мешает мне ехать в карете.

Бестужев скрылся в деревню, носа не показывая. Великая княгиня, в ожидании ребенка, затаилась.