Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

А Шувалов секретаря кликнул – с перьями!

– Степан Федорыч, – сказал инквизитор без видимой злобы, – ты уж не гневайся, что ударил. По давнему опыту известно мне, что опосля удара такого испытуемый душу свою облегчает сразу… Говори же теперь без утайки, да скоренько!

– Что говорить-то теперь? – простонал Апраксин, вставая.

– Пункт первый, – продиктовал Шувалов. – Великий канцлер Бестужев-Рюмин ведь писал тебе в ставку… а? Заклинал ведь он тебя именем великой княгини Екатерины, чтобы ты в баталиях не утруждал армию… а? Чтобы ты для внутренних распрей готовил свою военную обсервацию… а? – И, вопросив так, Шувалов склонил голову набочок:

– Чего молчишь? Или не до конца облегчил я тебя?

«Добрый вечер, господа!»

В ночь на 9 декабря 1757 года Екатерина удалилась к себе для родов.

Она лежала на постели. За окнами шевелились, словно черные руки, оголенные деревья Летнего сада. Со стороны арсеналов покрикивали караульные… Откуда-то вдруг потянуло сквозняком.

– Кто там еще? – простонала она. – Закройте двери…

Слабо мерцали огарки в шандалах.

– Почетный караул герцога Голштинского занимает пост, – раздался голос ее мужа.

Петр Федорович прислонился к печке, напротив кровати, одетый в парадную форму прусского офицера, при шарфе и ботфортах со шпорами. Длинная шпага болталась возле тонких, как прутья, ног.

– Каковы причины сего парада, сударь? Уйдите же отсюда…

Тогда он, как заводной, стал выкидывать перед ней артикулы:

– Сударыня (артикул), истинные друзья познаются в беде (еще артикул). И я готов исполнить свой долг голштинского офицера (опять артикул), как и положено в доме моих герцогов (шпага рассекла воздух).

Только сейчас Екатерина поняла, что перед ней стоит вдребезги пьяный человек, и закричала – от боли и ярости:

– Как вы несносны, гнусный мизерабль! Убирайся же ко всем чертям… жалкое подобие человека… мусор! навоз! червяк!

В эту ночь у нее родилась девочка, которую нарекли Анной – уже пятый ребенок Екатерины, из которых выжил только один Павел.

Все знали, кто отец этой дочери, и празднеств при дворе никаких не было. Но Людовик в грубой форме отказался быть крестным отцом отпрыска Романовых; аббат Берни депешировал в Петербург, что нельзя же требовать невозможного, ибо всему миру известно: король… «благочестивый католик»!

Елизавета Петровна чуть не заплакала от такого оскорбления:

– Россия-то, чай, не последний двор в Европах.

Она обиделась на Людовика и резко прервала с ним «переписку доверия», проходившую через руки де Еона. А из своей походной палатки, затерянной в Тюрингии, хохотал над ними король Пруссии.

– Вот старая распутная ханжа! – отзывался он о Людовике. – Я бы крестил даже поросят в России, только бы не воевать с нею.