Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

Армия еще не забыла пышные выезды Апраксина – при распущенных знаменах, в пушечной пальбе, в сиянии бриллиантов двигалась «пред фрунт» огромная туша генерала; помнили и лукулловы обеды Фермора – с музыкой до утра, в огнях фейерверков. Салтыков же пешочком, в одиночку, исходил все улицы Кенигсберга, и никто, из прохожих, раскланиваясь с седеньким, скромно одетым старичком, не догадывался, что сейчас ему поклонился в ответ сам главнокомандующий русской армии.

Восточнопрусский губернатор, вельможный барон Николай Андреевич Корф (родственник по жене самой императрицы), явился на постоялый двор.

Петр Семенович ел кашу с постным маслицем, на приглашение явиться к обеду ответил:

– Спасибо, барон. Но на сегодня я уже сыт.

– Не сейчас и зову – обед к ночи будет.

– А ночью я спать приучен, барон…

Фермору он сказал при встрече такие слова:

– Дай мне ключи от секретных казематов Кенигсберга…"

"– Какие ключи?

– Те самые, коими ты затворил в узилище офицеров российских, чтобы они тебе, прохвосту, не мешали карьер делать! Знаю, что и Петр Румянцев туда бы угодил, будь только воля твоя…

Через два дня – без пышности и литавр – Салтыков покинул Кенигсберг, ни с кем не попрощавшись; он выехал к армии – на Познань.

Но бывают же такие несуразности в истории: армия встретила его недовольством и подозрениями.

– Курица мокрая… коса прусская! – слышал он за спиной.

Салтыков, и без того гнутый годами и невзгодами жизни, согнулся еще больше от недоверия солдат, которых он горячо любил и почитал. Но командование над армией принял смело.

– Не прими я, – говорил, – так опять Фермишка вылезет.

А мне Фридриха побить охота… Он у меня недолго побегает. Я его в Берлине, сукина сына, без штанов заставлю капитуляции писать!

Впервые за эти годы появился настоящий главнокомандующий. Человек упрямый, самоуправный, хитрый, с твердой и властной рукой полководца. Немцы при нем в штабах попритихли – он им ходу не давал.

– Может, иные из них, – размышлял Салтыков, – и честно служат России. Но уже сколько изменщиков из их числа было! Проверять же каждого некогда – война идет, а посему за лучшее сочту всех иноземцев держать от секретов своих подалее…

Салтыков при дворе милостей не искал.

Интересы государства и армии он ставил превыше всего. Приказов же от Конференции он не любил и отметал их в сторону:

– Коли доверили, так и доверяйте до конца. Стоит мне ложку ко рту поднести, как из Петербурга меня под локоть советники пихают – не так, мол, ем! Проглочу и без ваших подсказок…

Бедный Салтыков – ему этой самостоятельности не простят.

Ни в Петербурге, ни в Вене! А год был уже 1759-й.