Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

Вместо обозов прислал советника."

"– Итак, – спросил Салтыков у этого советника, – что вы посоветуете есть мне сегодня? И что дать на обед солдатам?

– Даун предлагает вам начать реквизиции у населения.

– Реквизиция – это тот же грабеж, только мудрено назван! – отвечал Салтыков. – Грабеж разлагает армию. Один раз солдат берет у жителя по приказу – то, что нужно ему, солдату. А второй раз берет без приказа – то, что самому жителю нужно!

– Тогда подождите: императрица пришлет вам денег из Вены!

На что Салтыков ответил словами историческими:

– Благодарю! Вот ты езжай от меня в Вену и там передай своей императрице, что мои солдаты денег не едят!

Даун стал подстрекать венский кабинет, чтобы он нажал на Эстергази, а Эстергази пусть нажмет на Конференцию: надо убрать Салтыкова, а над армией снова поставить Фермора.

Конференция издалека всей властью своей обрушилась на фельдмаршала: его обвинили в том, что он озлобил Вену против России; что он зазнался настолько, что даже не ответил на письмо венской императрицы: грызня же с Веной косвенным путем ухудшила отношения России с Турцией…

Петр Семенович только ахал, руками разводя:

– Вот те на! Я уже и перед турками виноват…

Салтыков понимал, что весь этот поход был построен им лишь на риске.

Он рисковал часто. Еще при Кунерсдорфе поставил на карту свою честь. Больше рисковать нельзя. Можно свернуть шею. Теперь против его отряда в 20 тысяч человек, оборванных, голодных и усталых, вырастал Фридрих, сверкая новым оружием, и грозился силой в 70 тысяч штыков.

Салтыков велел звать военный совет и объявил:

– Людей понапрасну губить – только славу России омрачать! Никогда завистником не был, а ныне стал… Королю прусскому – вот кому завидую! Он все на месте решает, и от Берлина вздрючек ему не бывает.

Он независим от мнений чужеродных. А меня, как собаку худую, раздергали – то Вена, то наши мудрецы… Когда Кунерсдорф грянул, Даун был в девяти милях от нас. Гаддик с кавалерией в семи милях был. Помогли они нам? Нет. Вот Лаудона прислали. Из девяти полков его только два в бою были. Остальные на гороховом поле как легли, так и не встали, покеда от гороха одна ботва не осталась… Господа высокие! Друзья мои! После наших викторий под Цюлихау, при Пальциге и Кунерсдорфе мы, русские, не желаем быть от бездельников союзных унижены. Не хочет Вена воевать честно – не надо. Мы же, русские, за них кровь проливать не станем… Идем на зимние квартиры!

И русские стали уходить из Бранденбурга. Все блестящие плоды кампании 1759 года оставались погребены. Виною тому – косность, зависть и прямое предательство Вены. Французские историки объясняют все одним – «неисцелимой трусостью австрийцев».