Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

Глазами слепца Тютчев озирал ярчайшие краски божественной Ниццы; из груди его, трагически умолкнувшей, вдруг вырвалось, словно стон, откровенное признание:

О, этот Юг! О, эта Ницца!О, как их блеск меня тревожит!Жизнь, как подстреленная птица,Подняться хочет – и не может,Нет ни полета, ни размаха —Висят поломанные крылья,И вся она, прижавшись к праху,Дрожит от боли и бессилья…Горчаков встретил его в сытой чопорной Женеве.

– Пережить – не значит жить, – сказал поэт. – Для меня все уже кончилось… навсегда. А для вас?

– И для меня кончается, – ответил Горчаков.

Вокруг них сгущалась старческая пустота.

– Прошу вас – только не молчите. Понимаю, что многое закончилось, но о политике-то вы говорить можете…

– О ней могу.

– Так скажите, ради чего все эти марши средь оазисов пустыни? Что вам там надо? Неужели хлопок?

– Нет, не ради хлопка наши генералы самочинствуют в этом пекле. Я и сам не всегда понимаю, что творится за Оренбургом. Там вроде бы политическое единоборство с Англией сомкнулось с целями улучшения границ. Военный министр Милютин считает, что виноваты сами англичане! Своей подозрительностью к нашей политике они и толкают наших генералов на закрепление стратегических рубежей.

– Значит, чистая стратегия?

– Нет, и экономика. Даже хлопок…

Они вышли на улицы Женевы, спустились к озеру.

– Когда я был в Мюнхене, – рассказывал Тютчев, – профессор Блунчли сказал мне о Бисмарке так: «Мы, немцы, обожаем насилие даже в том случае, если его творят над нами. Во времена политических бессилий в нас проступают черты философского идеализма, но стоит нас вооружить и ударить в барабаны, как вы не узнаете тихих пивоваров и башмачников: в них пробуждается древний дух варваров…» Вот так-то, любезный князь! Вам не страшно? – спросил он Горчакова.

– Нет, – спокойно ответил тот.

* * *Снова Петербург, снова Певческий мост…

– Итак, – сказал Горчаков, – я весь внимание.

Граф Кейзерлинг оказался тощим высоким человеком в форменном сюртуке; волосы уже седые; улыбка очень мягкая.

– В старом Ревеле, где я предводителем эстляндского дворянства, многое осталось от цеховых предрассудков.

Столяр, делающий стулья, уже не будет мастерить стол, а делающий столы не сделает вам стула. Я палеонтолог, но из цеха чистой науки решил постучаться в чужой мир политики…

– Gut, – крякнул Горчаков, вроде одобряя."

"– Я не только немец, – продолжал Кейзерлинг, – я еще и русский ученый. Наука сама по себе космополитична, но ученые не всегда космополиты: я – русский патриот. Бисмарк – моя давняя слабая струна! Любя его, как друга юности, я порою просто не перевариваю его.