Под кожей (СИ)

 — Мы делали пиццу… я раскладывала колбасу…

Она выставляет вперед руки ладонями вверх, будто на них остались следы от озвученной работы, но маленькие ладошки дочери чистые, как и ее улыбающаяся физиономия.

Я оставляю поцелуй на кончике ее носа и раздеваюсь, пока одетая в фартук Лера забирает принесенные мной пакеты. Подруга бросает на мое лицо всего один взгляд, и этого ей достаточно, чтобы вопросительно выгнуть брови.

Тряхнув головой, я отправляюсь мыть руки. Мой взгляд в зеркале лишен привычной в последнее время безмятежности. Я бы сказала, что он слегка горящий, а мандраж на кончиках пальцев — колючий.

В большой комнате Лериной однушки искусственная елка, которую мы заказали пару дней назад. Она украшена наполовину — в нашем распоряжении было не так много игрушек. До нашего приезда подруга и не собиралась ставить елку, но, когда в доме ребенок, этого практически невозможно избежать.

Несколько игрушек Сабина вырезала из бумаги. Они карикатурно неаккуратные, и это вызывает улыбку каждый раз, когда я смотрю на елку.

Среди моих покупок — пара коробок с настоящими игрушками, собственно, за ними меня и отправили.

— Можно мне посмотреть?"

"— Сейчас… — Лера удерживает Саби, оттого что та с ногами залезла в пакеты, когда я захожу на кухню.

— Мамочка, когда мы пойдем на почту?

— Завтра, — обещаю я.

Сабина нарисовала новогодние открытки для своих бабушек и дедушек. И конверты тоже. Нам нужно отправить их поскорее, чтобы успели дойти…

Пытаюсь раствориться в их эмоциях, как в теплом мягком коконе, но выходит дерьмово, раз в конечном итоге подруга замечает:

— У тебя такой вид, будто ты мысленно кого-то четвертуешь.

Издав смешок, я заполняю продуктами холодильник.

— Таксиста, — отзываюсь я. — Он так гнал. Лучше бы я в метро спустилась…

— Вот говнюк, — фыркает Лера.

Я рассказала ей истинную причину своего развода. И даже вернулась в тот роковой день. Под беспокойным взглядом подруги позволила себе пережить его еще раз, надеюсь, в последний. А вот прошлое Балашова оставила за ним, потому что именно оно во всей этой истории и стало самым труднопереваримым. Оно и его поступок по отношению к нашей дочери. Этот шип такой колючий, что я предпочитаю его не касаться. Достаточно того, что о поступке Вадима знают как минимум трое, а это… уже почти толпа.

Имя Дениса Алиева не скажет Лере ни о чем. Ни. О. Чем. Ведь и о его существовании я ей не рассказывала.

Я не рассказала, потому что каждый раз, когда собиралась, не могла найти подходящих слов. Даже спустя месяц ситуация не лучше — я все еще не способна описать кому бы то ни было, что для меня представляет собой Денис Алиев.