Поединок. Выпуск 10

Он еще раз обошел киоск, заглянул внутрь и, не увидев ничего нового, сел в тени. Перекушенные провода сигнализации, вывернутые кольца запора, позднее время… Вроде и подготовка была, подход к делу серьезный. А что на кону? Ящик портвейна? Неужели пьяные работали? Но они к двенадцати ночи уже пристроены — кто дома, кто в сквере, кто в вытрезвителе…

В этот момент к Фартусову подсела старушка. Остро, наискосок глянула на участкового, как бы предлагая заинтересоваться ею, еще придвинулась, локотком коснулась. И все словно невзначай, будто и нет у нее никаких желаний, кроме как в холодке посидеть, дух перевести, с силами собраться, чтобы авоську с мерзлой рыбой до квартиры дотащить.

— Как нехорошо, как нехорошо! — проговорила старушка, показывая на киоск.

— Да, это плохо, — согласился Фартусов. — Так нельзя.

— Кабы знать, кабы знать, — вздохнула старушка.

— Что знать?

— Да это я так, про себя… Вчера выхожу на балкон, а они с ящиком-то и бегут! Изогнулись, бедные, торопятся. А я-то, дура старая, думаю, как же это людям живется тяжело, если приходится по ночам ящики перетаскивать… Мне бы в крик, мне бы в милицию! Нет, не сообразила.

— Та-а-к, — протянул Фартусов, боясь вспугнуть старушку пристальным вниманием, — И в котором часу это было?

— Да уж за двенадцать, никак не раньше. Потому как меня в двенадцать часы разбудили. Бой в часах, понимаете? Пружина в них старая, с прошлого века часы бьют. Когда ударит, а когда и пропустят, силенок у них не хватает, чтоб каждый час бить.

— Сколько же этих… тружеников было? — спросил Фартусов.

— Ящик-то двое волокли, третьему никак не подступиться.

— Был и третий?

— А на стреме! — удивилась старушка бестолковости инспектора.

 — На этой вот скамеечке и сидел. Все ему видать, все слыхать, а сам вроде ни при чем.

— Может, это был посторонний человек и никакого отношения к грабителям не имел?

— Имел, — старушка махнула успокаивающе рукой. — Когда двое ящик волокли, он им рукой знак подал, мол, не робейте. Это я уж потом поняла. А тогда подумала, что здоровается, спокойной ночи желает.

Фартусов слушал словоохотливую старушку, смотрел, как проезжает поливальная машина, как струя воды, едва попав на размякший под солнцем асфальт, тут же испаряется, оставляя ненадолго теплые лужицы, смотрел, как прохожие ступают в них и идут дальше, отпечатывая влажные подошвы.

Проходит несколько минут, а асфальт опять сух. Если бы здесь стояли лужи, из красного портвейна, следы держались бы куда дольше…

И едва Фартусов подумал об этом, как сразу вспомнил — вечером шел он за несовершеннолетним Ванькой Жаворонковым и любовался его следами в завитушках. И теперь очень они показались ему похожими на те узоры, которые до сих пор красовались на полу киоска.