Полночная страсть

Генри побледнел, лицо его болезненно исказилось.

— Я не виню тебя за ненависть ко мне. Мне очень жаль. Прости меня.

— Простить?

Антония вздрогнула как от удара. Генри не за что было извиняться перед ней. Не его вина, что она сбежала с Джонни.

Она смутно ощущала на себе встревоженный взгляд Годфри Демареста. Оглушенная, лишившаяся дара речи, она неотрывно смотрела на брата. Антония отчаянно пыталась понять, что нужно от нее Генри. Долгие годы она жила в горькой уверенности, что брат не желает ее видеть. Теперь она уже не знала, что и думать.

Молчание сестры встревожило Генри.

— Я надеюсь, ты все-таки сумеешь простить меня за то, что я поверил словам отца, когда тот объявил нам о твоей смерти от лихорадки в Италии. Мне следовало догадаться, что здесь кроется ложь. Слишком удобным для отца был бы подобный исход. Я ведь ученый, черт возьми. Я привык сомневаться в очевидном, ничего не принимая на веру.

Антония ожидала, что брат обольет ее презрением, осыплет злыми насмешками, но в голосе его не было ненависти — только лишь горькое сожаление и печаль. Словно он тосковал по сестре долгие годы, как тосковала по нему она.

Антония жадно всмотрелась в лицо Генри. Он сильно походил на покойного графа Эйвсона, но в глазах его светилась доброта, а в очертании губ не было отцовской суровости и непримиримого осуждения. Поборов смятение, Антония разглядела в выражении лица брата бесконечное изумление, боль и вину. Она не увидела ни негодования, ни злобы.

Антонию одолели сомнения: неужели все эти годы она неверно судила о Генри, безропотно приняв безжалостный приговор отца? Возможно, ей следовало набраться храбрости и написать брату после смерти старого графа? Ей страстно хотелось это сделать, разделить с братом скорбь о смерти родителей.

Антония сложила руки на груди, силясь сдержать дрожь.

— Генри, я была уверена, что ты ненавидишь меня, — надломленным голосом проговорила она.

— Конечно же, нет.

Генри робко шагнул к сестре, и Антония увидела, что он тоже дрожит. Глубокое волнение придало его голосу грубоватую хрипоту.

— Все эти десять лет я не переставал оплакивать тебя. Я проклинал себя за случившееся. Ведь это я привел Бентона в наш дом. Если бы я знал, что задумал этот негодяй, то отстегал бы его хлыстом и вышвырнул за ворота, не позволив даже приблизиться к тебе.

Генри нерешительно коснулся руки Антонии, словно боялся, что она, подобно волшебному видению, вознесется в воздух облачком дыма и исчезнет. Лицо его исказилось, голос сорвался до шепота.

— Я не могу передать, как я счастлив видеть тебя живой.

Антония вздрогнула от прикосновения брата, но не пошевелилась, не отшатнулась. После долгих лет разлуки с Генри это неожиданное признание казалось нереальным, невозможным.

— Правда?

— Ну, разумеется.